Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

пусть будет всегда вверху

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем: когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше (1 Кор. 13, 4—13).

вот согласна с этим мнением

Нашла в телеграме высказывание священника: согласна с ним.
«Меня всегда приятно поражала способность святителя Филарета признавать свои ошибки. Однажды у него состоялся следующий разговор с доктором Фёдором Гаазом, ходатайствовавшим за осуждённого:

– Вы говорите о невинно осуждённых — таких нет. Если вынесен законный приговор и человек подвергнут надлежащей каре, значит, он виновен, - сказал митрополит.

Гааз воскликнул:
– Что вы говорите? А Христа вы забыли?

Митрополит задумался, а потом произнёс:
– Нет, Фёдор Петрович. Я не забыл Христа. Но Христос, когда я говорил это, на мгновение забыл обо мне...

Мне кажется, Христос «забывает» о нас всякий раз, когда мы отворачиваемся от человеческой беды и несчастья.

Я обычно не пишу на злободневные темы, это не моё.
Но сегодня хочу сказать о горе сестёр Хачатурян. Эти три девушки с детства терпели избиения и, после ухода матери, сексуальное насилие со стороны отца. Я даже близко не могу представить глубину этой боли. Думаю, мало кто из нас может даже приблизиться к её пониманию.

Сейчас девушек хотят судить за убийство, не признавая их поступок самообороной. После нескольких лет издевательств и постоянного страха их хотят посадить в тюрьму.

Вы когда-нибудь испытывали сильный стресс? Когда в горле стоит ком, трясутся руки, холодеет спина, голова не хочет соображать, руки трясутся, вокруг страх, весь мир сжимается до одной тошнотворной точки в животе, вы не можете ни есть и ни спать? Умножьте это состояние на месяцы и годы. Эти девушки уже прожили нечто пострашнее тюрьмы. Сейчас ещё два года бесконечных разбирательств и страха за свою жизнь. Может быть я не знаю всех тонкостей и подробностей этого дела, я не претендую. Но я вижу страшную боль, от которой христианин не может отвернуться. После всего пережитого девушки заслуживают свободы и как минимум оплаченного государством хорошего психотерапевта. Это моё мнение.

Церковь всегда ходатайствовала за осуждённых. Здесь три девушки, которые пережили ад. Я могу не знать всех обстоятельств дела, но я хочу остановить эту боль.

Тех странных людей, которые считают, что незаслуженного наказания не существует, я ещё раз отошлю к диалогу святителя Филарета с доктором Гаазом.

Девушки пережили боль, страх и отчаяние, дошедшее до такой степени, что они решились на убийство. Все это уже принесло им достаточно боли и слёз. Пожалуйста, оставьте их в покое.

#церковьпротивнасилия #церковьзасестер

закончу про самозванцев: лжемашиах, принявший ислам

не буду писать про Григория Отрепьева или Емельяна Пугачева, хотя это тоже очень интересные личности, но уж очень много про них написано уже)
Меня заинтересовал Саббатай Цви - (Шабтай Цви) лжемашиах, сумевший увлечь за собой сотни тысяч людей!
Он родился в 1626 году в турецкой Смирне, с детства изучал Талмуд, с 15 лет всецело отдался каббалистическим занятиям. Дважды отец женил его, но он не хотел жить брачной жизнью, поэтому ему пришлось развестись.

Красивая наружность, мелодичный голос, восторженность, познания в Каббале и необычное аскетическое поведение привлекали к Шабтаю Цви толпы почитателей. С другой стороны, у него часто бывали перепады настроения, странные фантазии, возможно, галлюцинации, он допускал странные выходки, и поэтому иногда многие смотрели на Шабтая как на помешанного. Частенько Саббатай молился всю ночь, регулярно постился, надеясь, что умерщвление плоти поможет ему достичь святости.
В 1648 году по одному из каббалистических пророчеств должен был явиться мессия. Однако Саббатай решился объявить о том, что стал машиахом только через 3 года при большом стечении народа. Смирненские раввины немедленно предали его анафеме: ему пришлось покинуть Смирну. Приверженцы уговорили Саббатая сделать своей резиденцией Иерусалим (они питали тайную мечту использовать мессианство Цви для организации хотя бы частично независимого государства в Палестине). Слава Саббатая росла, все новые общины саббатианцев возникали всюду, где жили евреи. К нему нередко обращались за помощью, однажды он приехаж в Каир, чтобы ходатайствовать за евреев перед турецкими властями.
Задолго до этого‚ во времена казацкого восстания на Украине‚ в одном из разгромленных местечек была взята в плен девочка семи лет по имени Сарра. Ее родителей убили казаки на ее глазах‚ а девочку отдали в монастырь‚ где она прожила 10 лет. Однажды ночью она убежала из монастыря и спряталась на еврейском кладбище на окраине города. Ее тайно переправили в Амстердам‚ чтобы она могла вернуться в иудейство‚ и там она случайно встретила своего брата‚ которого давно считала убитым. Эти события повлияли на ее психику‚ она стала истеричной и всё время внушала себе‚ что предназначена к чему-то великому и небывалому. Узнав о появлении Саббатая Цви‚ Сарра объявила себя невестой Мессии. Поскольку Сарра обладала редкой красотой, Саббатай Цви заявил‚ что и ему свыше указано жениться на ней.
Специальные послы поехали за Саррой‚ привезли ее в Каир‚и была отпразднована их свадьба. Святой праведник и красавица-мученица – в глазах толпы это выглядело чудом.
К началу 1666 годв саббатианское движение волной разлилось по Северной Африке, Италии, Голландии, Австрии, германским княжествам, Венгрии, Чехии, Польше, Литве. Все евреи раскололись надвое -на верующих и отрицателей, в Венгрии происходили настоящие побоища между саббатианцами и антисаббатианцами. Народ жаждал чудесного избавления (Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных). В синагогах были установлены обряды в честь Саббатая, выпускались новые молитвенники со специальной молитвой в честь царя-мессии. Даже раввины боялись выражать открыто свое осуждение. Саббатианцы каялись и бичевали себя по особому ритуалу: затем, "очищенные", они опоясывались зелеными лентами - эмблемами Саббатая, устраивали праздничные шествия, пляски, а иногда и оргии. Ослепление было практически повальным.
и чем все это закончилось? Еврейское население Стамбула встретило Саббатая восторженно, однако великий визирь, опасаясь беспорядков, велел арестовать лжемашиаха. Его заковали в цепи и посадили в крепость Абидос. Он объяснил это тем, что еврейский народ недостаточно покаялся и мессия должен искупить их собственными страданиями. В синагогах стоял плач и стон кающихся. Саббатаю в темнице воздвигли престол и нарядили его в царское одеяние. В Стамбул продолжали прибывать тысячи евреев. Однако султан по-прежнему был султаном, а Саббатай сидел в тюрьме, и поменять их местами никак не удавалось)

Султан наконец захотел посмотреть на еврейского святого, который, оказывается, намерен разрушить Блистательную Порту. В сентябре 1666 года аудиенция состоялась, закончившись распоряжением султана предать смерти самозванца. Единственный способ спасти его жизнь был - принять ислам. Саббатай ответил согласием. Его назвали Мухаммед-эфенди и отдали в обучение одному из стамбульских муфтиев. Вслед за ним ислам приняла егожена Сарра и некоторые из приближенных.
Можете себе представить, какое невыразимое отчаяние и разочарование постигло тысячи евреев, поверивших в лжемашиаха. Начали распространяться слухи, что ислам принял не Саббатай, а его призрачный двойник, сам же он вознесся на небеса.
Однако он никуда не вознесся, а продолжал жить в Стамбуле: то ревностно изучал Коран, то ночи напролет плакал и пел псалмы царя Давида. Вскоре султан сослал его в Албанию, где он и умер в 1676 году в полном одиночестве

(no subject)

самое трудное: безнадежная верность и преданность. Без уверенности в вознаграждении, без ожидания понимания. Когда знаешь прекрасно, что тебе никто не поверит и не поймёт, почему ты так поступаешь. И все равно- не можешь по-другому, потому что верный несмотря ни на что .
Очень японская тема. Преданность Христу, даже когда в Него не веришь.
Почему же в таком случае в тебе нет надежды хотя бы на счастливую загробную жизнь, на то, что «ныне же будешь со Мной в раю».
Но такая верность ещё круче, мне кажется.
Так заканчивается «Молчание» Скорсезе. Когда человек предан Богу в самой глуби своего существа- пускай все уверены, что он Его давно предал. Предан и предал - как это близко - всего лишь одна буковка.
Но решает все.

(no subject)

вот что без сомнений здорово в христианине: даже если вы с ним поругаетесь, расстанетесь, ни разу больше не увидите и не услышите о нем, он все равно будет о вас молиться. Верите вы в силу этой молитвы, не верите - не суть важно. Все равно ведь приятно знать, что где-то там ежедневно за вас кто-то молится и вспоминает более-менее добрым словом)

Вынесу сюда коммент (к посту эволюции)

Когда я только начала практику исповеди, прочитав несколько книг святых отцов, впала в отчаяние, внутри как будто мир рухнул. Я увидела себя настолько в гадком свете. Мой духовник тогда сказал, что это самобичевание, уныние и чувство вины никакого отношения к покаянию не имеет. Это о своём величии и совершенстве, которое у тебя, якобы, должно быть по умолчанию. Себя презирать и плохо к себе относится нельзя, себя уважать надо, уважать образ Бога в себе. Любое неуважительное отношение к себе - это унижение этого образа. У меня тогда такая сцепка внутри произошла, про образ Бога и меня, которая, наверное, навсегда опора и ориентир.
И проговариваение во время исповеди своих грехов (промахов, если дословно) перед свидетелем и Богом - это всегда про самоуважение. Про то, что ты видишь косяки, признаешь их честно и ясно, сам принёс, никто не просил, не спрашивал, но ты принёс, чтобы изменить, для самого себя, даже если никто больше про это не знает.

(no subject)

Создали в фейсбуке посткурайное сообщество. поняла, что мне больше всего не хватает дискуссий на христианские и околохристианские темы. Вот как Гиппиус с товарищами разговаривали вживую на своих собраниях религиозно-философских, так мы на форуме Кураева общались.
Вот написала там сегодня:
«думала: кого я могу сегодня назвать человеком (или СМИ), отражающим актуальные проблемы и чаяния православной церкви.
Кто озвучивает реальную повестку дня? Понятно, что официальная говорит устами Владимира Легойды и его сотрудников. А вот неофициальная, которая волнует всех (ну не всех, но многих), правда и боль современной Церкви?
Раньше отец Андрей претендовал на эту роль. И он действительно вскрыл немало язв. Но имхо он слишком увлёкся троллингом. Это, конечно, забавно и весело, но завело его вообще в другую сторону (на мой взгляд, не претендую на истину в последней инстанции).
Я сейчас доверяю двум людям: Ксюше Лученко и Илье Ароновичу Забежинскому. Имхо именно они пишут о том, что реально происходит, и отражают те церковные проблемы, которые есть.
В плане СМИ - читаю правмир, как и раньше. Мне нравится именно то, за что его ругают многие: что там есть много чего, разнообразие мнений и подходов.

Грядущий хам

и последнее - про эту статью Мережковского хотела написать. Он так много пишет в ней про мещанство, в ругательном ключе, можно сказать. А сейчас вообще исчезло это понятие из общественного дискурса. Кто сейчас говорит о мещанстве, обсждает это понятие, пытается с ним бороться? Напротив, мне кажется, все хотят, чтобы в России наконец сформировался средний класс, который свободный, либеральный, демократичный и вот это все. Но наверное, это совсем разные понятия - из разных областей.
вот он пишет: "Мещанство захватило в Европе общественность; от него спасаются отдельные личности в благородство высшей культуры. В России - наоборот: отдельных личностей не ограждает от мещанства низкий уровень нашей культуры; зато наша общественность вся насквозь благородна. "В нашей жизни, в самом деле, есть что-то безумное, но нет ничего пошлого, ничего мещанского". Ежели прибавить: не в нашей личной, а в нашей общественной жизни, -то эти слова Герцена, сказанные полвека назад, и поныне останутся верными".
"Русская общественность - вся насквозь благородна, потому что вся насквозь трагична. Существо трагедии противоположно существу идиллии. Источник всякого мещанства - идиллическое благополучие, хотя бы и дурного
вкуса, "сон золотой", хотя бы и сусального китайского золота. Трагедия, подлинное железо гвоздей распинающих - источник всякого благородства, той алой крови, которая всех этой крови причащающихся делает "родом царственным". Жизнь русской интеллигенции - сплошное неблагополучие, сплошная трагедия.
Кажется, нет в мире положения более безвыходного, чем то, в котором очутилась русская интеллигенция, - положение между двумя гнетами: гнетом сверху, самодержавного строя, и гнетом снизу, темной народной стихии, не столько ненавидящей, сколько непонимающей, - но иногда непонимание хуже всякой ненависти. Между этими двумя страшными гнетами русская общественность мелется, как чистая пшеница Господня, - даст Бог,
перемелется, мука будет, мука для того хлеба, которым, наконец, утолится великий голод народный: а пока все-таки участь русского интеллигента, участь зерна пшеничного - быть раздавленным, размолотым - участь трагическая. Тут уж не до мещанства, не до жиру, быть бы живу!"
Мережковский считает, что русскую интеллигенцию создал Петр Первый. "Я уже раз говорил и вновь повторяю и настаиваю: первый русский интеллигент - Петр. Он отпечатлел, отчеканил, как на бронзе монеты, лицо свое на крови и плоти русской интеллигенции. Единственные законные наследники, дети Петровы, - все мы, русские интеллигенты. Он - в нас, мы -в нем. Кто любит Петра, тот и нас любит; кто его ненавидит, тот ненавидит и нас."
"Страшно свободен духом русский человек", - говорит Достоевский, указывая на Петра. В этой-то страшной свободе духа, в этой способности внезапно отрываться от почвы, от быта, истории, сжигать все свои корабли,
ломать все свое прошлое во имя неизвестного будущего, - в этой произвольной беспочвенности и заключается одна из глубочайших особенностей русского духа. Нас очень трудно сдвинуть; но раз мы сдвинулись, мы доходим во всем, в добре и зле, в истине и лжи, в мудрости и безумии, до крайности. "Все мы, русские, любим по краям и пропастям блуждать", - еще в XVII веке жаловался наш первый славянофил, Крижанич.
вот еще очень интересная мысль: "Второе обвинение, связанное с обвинением в "беспочвенности", -"безбожие" русской интеллигенции.Едва ли простая случайность то, что это обвинение в безбожии исходит почти всегда от людей, о которых сказано: устами чтут Меня, но сердце их далече отстоит от Меня.
О русской интеллигенции иногда хочется сказать обратное: устами не чтут Меня; но сердце их не далече отстоит от Меня. Вера и сознание веры не одно и то же. Не все, кто думает верить, -верит; и не все, кто думает не верить, - не верит. У русской интеллигенции нет еще религиозного сознания, исповедания, но есть уже великая и все возрастающая религиозная жажда. Блаженны алчущие и жаждущие, ибо они насытятся. Существуют многие противоположные, не только положительные, но и отрицательные пути к Богу. Богоборчество Иакова, ропот Иова, неверие Фомы - все это подлинные пути к Богу.
Пусть русские интеллигенты - "мытари и грешники", последние из последних. "Мытари и грешники идут в царствие Божие впереди" тех фарисеев и книжников, которые "взяли ключ разумения, сами не входят и других не пускают". "Последние будут первыми".
Иногда кажется, что самый атеизм русской интеллигенции - какой-то особенный, мистический атеизм. Тут у нее такое же, как у Бакунина, отрицание религии, переходящее в религию отрицания; такое же, как у Герцена, трагическое раздвоение ума и сердца: ум отвергает, сердце ищет Бога.
Для великого наполнения нужна великая пустота. "Безбожие" русской интеллигенции не есть ли это пустота глубокого сосуда, который ждет наполнения?"
И вывод такой: "Не против Христа, а со Христом - к свободе. Христос освободит мир - и никто, кроме Христа. Со Христом - против рабства, мещанства и хамства.
Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос.

оккультные практики начала 20 в

и вот еще. Почему-то именно в начале 20 века была мода на какие-то оккультные и прямо бесовские практики. Я вспоминаю, как Лесков с товарищами пародировали Евхаристию (это притом , что Лесков был внуком священника (( (вот тут писала об этом https://mashutka-alfi.livejournal.com/1749331.html)
И у Гиппиус читаем: "Минский в это время уже висел на волоске в ленинской газете со своими мэоническими надстройками над марксизмом. Но он утешался устройством у себя каких-то странных сборищ, где, в хитонах, водили будто бы хороводы, с песнями, а потом кололи палец невинной еврейке, каплю крови пускали в вино, которое потом и распивали.
Казалось бы, это ему и некстати, и не по годам -- такой противный вздор,-- но он недавно женился на молоденькой еврейке, Бэле Вилькиной. Она, претенциозная и любившая объявлять себя "декаденткой", вероятно и толкнула его на это. Кокетливая, она почти влюбила в себя Розанова. Но Розанову, с его тогдашней тягой к иудаизму, нравилось, главное, что это смазливое существо -- еврейка... От нас Минский совершенно отошел, и уж, конечно, давно облетела "мистическая роза", которую он видел "на груди церкви".

Гиппиус воспринимает эти мистерии как "противный вздор", как игру в декадентство. Но только ли это вздор был?

(no subject)

Наконец-то дошли у меня руки)
Давно уже прочитала воспоминания Гиппиус о Мережковском. Заложила несколько закладочек: хочу процитировать.
Я хотела записать, что мы как-то привыкли, что Мережковский сотоварищи хотели создать всемирную церковь, что они такие были еретики заядлые и вот это все. А ведь они искренне болели за христианство на самом деле. Меня поразило, что они все время говорили о Христе: много ли вы помните людей, которые сегодня вообще говорят о Христе и Его учении?
" Христианство, его данное и (потенциально) должное, его воплощение в мире, в истории, в человечестве -- вот главная тема Религиозно-Философских Собраний 1901-1903 гг.
Складывались всякие кружки, где толковали, спорили, волновались... Кружков этих никто не устраивал -- сами устраивались.
Были очень живы, но от смешанности и текучести "дела" из них не выходило.
Однако они были нужны: они выделили из себя другие кружки, более тесные, где уже стало возможным выяснить главную линию движения и где, наконец, явилась мысль создать "Религиозно-Философские Собрания", т. е. встречу с Церковью ("исторической"), -- с ее представителями, -- лицом к лицу.
Это было стремление услышать "голос Церкви" (а где его услышать, если не из уст ее представителей?). Как сама она смотрит на свое прошлое, настоящее и будущее? Включается ли мир -- космос и мир человеческий в зону церковного христианства, т. е. христианства, носимого и хранимого реальной исторической Церковью?
8 октября 1901 г. уполномоченные "члены-учредители" отправились по делу открытия "Религиозно-Философских Собраний" в С.-Петербург, к обер-прокурору Святейшего Синода Победоносцеву, а вечером того же дня -- посетили Петербургского Митрополита Антония.
"Уполномоченных" было пятеро: Мережковский, Философов, Розанов, Миролюбов и Тернавцев.
С этого дня на разрешение Собраний, -- получастных, со строгим выбором, и только для "членов", -- можно было питать надежду. Надежда окрылила всех заинтересованных. И тогда именно началось у нас настоящее знакомство с совершенно новым для нас "церковным" миром.
Это воистину были два разных мира. Знакомясь ближе с "новыми" людьми, мы переходили от удивления к удивлению. Даже не о внутренней разности я сейчас говорю, а просто о навыках, обычаях, о самом языке; все было другое, точно совсем другая культура.
Ни происхождение, ни прямая принадлежность к духовному званию ("ряса") -- не играли тут роли. Человек тогдашнего "церковного мира -- неизменно носил на себе отпечаток этого "иного" мира, не похожего на мир наш, обычно интеллигентский, "светский", по выражению церковников.
Были между ними люди своеобразно глубокие, даже тонкие. Они прекрасно понимали идею Рел.-Фил. Собраний, значение "встречи" интеллигенции и Церкви. Другим эта встреча рисовалась просто в виде расширения церковно-проповеднической деятельности, в виде "миссии среди интеллигенции".
Речь Тернавцева, произнесенная в России 30 лет тому назад, вообще была необычайна. И по смелости, да и по некоторым жутким фразам, в которых точно чувствовалось смутное предчувствие всероссийской судьбы.
"Положение России, -- начал Тернавцев, -- тяжко и, по-видимому, безысходно. Полная неразрешимых противоречий как в просвещении, так и в государственном устройстве... -- Россия остается сама с собою перед фактом духовного упадка и экономического разорения народа. Пугающая нагота этого факта, общая беспомощность перед ним еще увеличиваются тем, что помощи ждать, по-видимому, неоткуда...
Мы, как христиане, не можем оставаться безнадежными. Россия возродится... Но где силы, способные ее возродить? Церковь?
Силы Церкви не неизвестны, -- продолжает докладчик. -- Они слабы... Чем вооружены деятели Церкви? Ведь им придется скоро лицом к лицу встретиться с другими силами, уже не поместно-русского порядка, а мировыми, борющимися с христианством на арене истории... Но церковные деятели в христианстве видят и понимают лишь загробный идеал, оставляя земную жизнь, весь круг общественных отношений, пустым. Единственно, что они хранят как истину для земли это самодержавие... с которым сами не знают, что делать... -- Надо искать новые силы. Где они? Это не бюрократия, не буржуазия, не дворянство, не образованный класс вообще; это -- интеллигенция".
Переходя к параллельному рассмотру "служения" Церкви и интеллигенции, Тернавцев говорит: "Да, Церковь не покидает народа в трудные времена. Но, оставаясь сама безучастна к общественному спасению, она не может дать народу ни надежды, ни радости в его тяжком недуге. Его бедствия она понимает, как посылаемые от Бога испытания, перед которыми приходится только преклоняться... Интеллигенция же, с большими жертвами для себя, отстаивает понимание власти как ответственности. Она создала смелое, убежденное, дорого ей стоящее, обличение власти. Она отстаивает веру, что человечество найдет путь к единению. Эту веру она носит в себе, как некий золотой сон сердца. Вопрос о труде и рабском отношении его к капиталу; проблема собственности, ее противообщественное значение, с одной стороны, ее неизбежность -- с другой, вопрос об истинном просвещении {Т. е. "культуре", но слово было еще не по времени.} -- всему этому интеллигенция остается верна и близка, несмотря на тесноту, гонения и горечь скитальчества...". "Деятелям же Церкви, свидетелям совершенного разорения народа, вопросы эти чужды..."
Ни минуты Тернавцев не сходил со своей позиции христианина и сына Церкви. Это был призыв к единению с интеллигенцией как "силой высшего порядка". Но -- только если поймет Церковь сущность и правду интеллигенции, если поймет, "что без веры в Богозаветную положительную цену общественного дела" она не выйдет из поместной, удушающей тесноты "на широту земли" -- только тогда единение сделается возможным. Напрасно было бы думать, что интеллигенция может примириться с Церковью на какой-нибудь ложной или неглубокой почве. Ни детская вера, ни схоластический деизм под словесными покровами вероучения, никого не утолит...
"...Всеобщая историческая гибель открывается ныне с возрастающей и грозной ясностью. Вот почему наступила пора, для Церкви, дать ответы не словом, а делом, на общечеловеческие запросы. Может ли статься, что вопросы действительные, роковые, есть -- и нет отвечающего?..".
"Для всего христианства наступает ныне время открыть сокровенную в нем правду о земле...".
Первый же доклад поставил, таким образом, тему всех дальнейших заседаний: вопрос о христианстве, об отношении его к жизни человека и человеческого общества. И, попутно, вопрос о христианской Церкви (или Церквах), о том, как ими воспринимается христианство. В частности, конечно, и о реальной русской православной Церкви, о ее положении в данный исторический момент России.
С каждым вечером заседания в Географической зале с черною закутанной фигурой Будды в углу становилось все многолюднее, а вопросы все острее. Прения по докладу Мережковского заняли два (а вернее -- четыре) заседания. Доклад был об "Отлучении Толстого" (вопрос тогда очень современный). Кто отлучил Толстого? Заявление Синода -- действие ли Церкви или Государства? Что такое Синод?
Кончался доклад так:
"Да, здесь опять возникает и вдруг обостряется до последней остроты нерешенный вопрос об отношении самодержавия к Православию, о подчинении Православия -- самодержавию...".
Сближение двух разных "миров" происходило, однако, не только в стенах Географического О-ва. Вокруг Собраний, около них, образовалось что-то вроде "новой среды", в которую входили участники Собраний с обеих сторон.
Поднялся, как мы говорили, "железный занавес", отделявший у Николаевского вокзала известную часть культурного Петербурга ("светского") -- от Лаврского -- церковного. Большинство писателей, молодых, юных и тянущихся за новыми течениями пожилых, завертелось около новых кружков. (Традиционная, так называемая "либеральная", интеллигенция оставалась в стороне. Но и правые круги тоже.) Розановские "воскресенья" сделались в ту зиму главным центром, где собирались всякие люди: церковные и нецерковные, близкие и далекие участники Собраний. Были и кружки, более тесные, деловые: там предварительно обсуждались доклады.
Несколько юных доцентов Духовной Академии, оказавшиеся людьми очень чуткими, почти всегда присутствовали при этом обсуждении.
Этот доклад С. Волконского ("Свобода совести"), написанный по реальному поводу (притеснения сектантов, речь Михаила Стаховича на Орловском съезде), послужил лишь новым толчком для развития и углубления все той же темы: о церкви, самодержавии, о силе и насилии. Третий вечер был прямо "О силе и насилии в христианстве". А так как все это захватывало самую живую и близкую для духовенства реальную жизнь, то можно себе представить, как остры были прения. На нашей стороне разногласий, конечно, не было. Из священников лишь два были за свободу, т. е. два высказались, а были, конечно, другие, нам известные, молодые, которые не могли не стоять за свободу веры (совести), только они молчали. Выступившие смело -- это Черкасский и прот. Устинский (самый замечательный священник и человек, о котором следовало бы написать особо. Он был не петербургский). Кроме этих двух, говорили человек 6--7 (имен я не пишу). Они называли "требование отмены уголовного наказания за отпадения от православия -- антицерковным". Вселенская церковь -- это русская церковь. "Мы благословляем государственную власть в России, которая, начиная с помазанника Божия... и кончая слугами его, всеми этими губернаторами, исправниками, становыми и урядниками, идет на помощь Ц., пока она, наконец, не оправится" (!). А прот. С. еще прямее: "...на протяжении всей истории только Государственная власть сдерживала совершение величайшего беззакония -- разрушение Церкви...".
Все тот же тернавцевский вопрос -- о безземности церковно-исторического христианства. Включает ли в себя христианство, как оно понимается церковью, культуру? Свободу? Общественность? Или, напротив, отметает оно все эти человеческие ценности вместе со всей плотью мира?"
Интересное наблюдение Гиппиус: "Вот из кого ныне состоит Православная Церковь: из верующих слепо, по-древнему, по-детскому (святость Иоанна Кронштадтского). Им наши вопросы, наша жизнь -- не понятны, не нужны и кажутся проклятыми. Затем: из равнодушных иерархов-чиновников. Из тихих, неподвижных полубуддистов: еп. Сергий. Из диких, злых аскетов мысли. Из форменных позитивистов (вот это самое удивляющее, на что мы натолкнулись здесь: позитивизм!). Позитивисты разные: бессознательные позитивисты-нравственники честолюбивы и жестки. Блестящий схоласт Антонин не верит даже в историческое бытие Христа.
Профессора Академии почти сплошь позитивисты. Есть карьеристы, а есть и с молодыми студенческими душами; но и они еще мало понимают, ибо глубоко, по воспитанию, некультурны. К-в: странный, юный культурностью, полуживой человек; задерганный воспитанием, полупонимающий, тянущийся к культуре и -- до конца не верующий.
Так вот из кого ныне состоит учащая Церковь. Говорю, зная, имея опыт. Отстранив всех, лишь внешне в ней находящихся, получим одного о. Иоанна и кто с ним (первичная святость, подлинная). Народ? Не верю я в "православный" народ. Он спит, а чуть кто просыпается, думать начинает, -- тотчас идет куда-то, сам не разобравшись (плотники в Семенове, "согласия" "немоляев" и "ищущих" за Волгой). Наверно, есть "во глубине России", в народе, схимники, подвижники... но ведь их святость -- далекой ниточкой связана со святостью все того же о. Иоанна Кронштадтского.
Увы, увы! А что же нам-то делать? Отсечь эту жажду разуменной веры, мысли о всем человеке, о всем мире и всех людях, "землю наполняющих"?
Прав Тернавцев: тут дело почти не в людях церкви. Тут только удар какой-то новый разбудит, все переменит, новое понятие откроет...".