Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

Вчера было заседание по Фолкнеру Книжного клуба: очень хорошо прошло, я рада. Я столько материалов выложила по Фолкнеру в группу, что мне кажется, он уже почти родной)) Алкаш, не любящий Хемингуэя ))
Было в Белом листе (это антикафе, где мы встречаемся, на Добрынинской) 7 человек плюс 4 человека по зуму.
Отличные были у всех доклады.
Сейчас выложу свой - по лекции Артемьевой.
Очень надеюсь, что получится в эту субботу съездить в Спас-Угол - в гости к Салтыкову-Щедрину.

Шум и ярость- посмотрела 2 экранизации

Завтра заседание Книжного клуба по Фолкнеру. И за последние дни посмотрела 2 версии экранизаций по его книге "Шум и ярость" - 1959 г и 2014 г. Обе мне, в принципе, понравились, каждая - своим.
Новая версия максимально близка к тексту (насколько это возможно с таким непростым произведением) Снял ее Джеймс Франко и он же сыграл одну из главных ролей (умственно отсталого парня - Бенджи).

я смотрела фильм и гадала: поняла бы я фильм, если бы не читала книгу? не знаю. Но на мой взгляд Франко неплохо передал атмосферу книги: душного, затхлого умирания, деградации южной семьи, медленного умирания их дома. Мы видим и страдающего Бенджи, и изнемогающего Квентина, и мучающегося Джейсона - каждый из них уязвлен своей мукой, но все они одинаково несчастны, замкнуты на себе и своем горе. И все время Бенджи и Квентин возвращаются в памяти в блаженные дни детства, когда они беззаботно играли, когда рядом была их сестра Кэдди. Потому что реальность совершенно невыносима: мрачна и жестока, этот дом, в котором никто никого не любит, где все друг за другом шпионят, никто никому не доверяет и все ждут от окружающих только самого худшего (и дожидаются).
Почему-то на IMDB рейтинг очень низкий 4.80. Считаю, что фильм заслуживает большего.



Экранизация 1959 года замечательна тем, что она очень сильно отличается от книги) Это будто бы влюбленный взгляд на Джейсона, оправдывающий все его проступки, все его злобные действия в отношении окружающих, да еще и дорисовывающий то, что представляет Джейсона как благородного спасителя семьи Компсонов. Джейсона играет Юл Бриннер (наш паренек из Владивостока - это уже сразу к нему располагает))))
Во-первых, Джейсон приемный сын Компсона (получается, что миссис Компсон - вторая жена) и не родной брат Бенджи, Кэдди и Говарда (Говард- это какой-то странный персонаж, зачем-то его вставили, видимо это такой типа выживший Квентин, спившийся деградант и вор).
Во-вторых, Джейсон угрюм и саркастичен, (в стиле доктора Хауса))), ну а как иначе? Он тащит на себе весь разорившийся дом своего отчима, который пропил все свое бывшее благосостояние. Джейсон говорит, что когда появился в доме Компсонов, из него собирались вывозить мебель на продажу. И пускай в нем не проводятся больше балы на 20 человек, как раньше, но зато водопровод работает и никто не голодает. Куча бездельников на его шее, он работает на совершенно злобного мистера Сноупса, который все время его попрекает и похваляется тем, как он отобрал у его отца лавку.

В Джейсоне и следа нет того стяжательства, которым он живет в книге! Наоборот -он благородный, только и делает, что заботится о чести семьи, пытается уберечь сначала Кэдди, а потом и ее дочь Квентин от необдуманных поступков. И Кэдди потом говорит, что лучше бы Джейсон так же закрывал ее на ночь, как Квентин.) А деньги, которые Кэдди присылала на дочку, он хранит только для того, чтобы обеспечить будущее Квентин, и ни для чего иного!))
Кэдди здесь чем-то напомнила мне Бланш Дюбуа из "Травмая Желание". Тоже желание жить иллюзиями и отвернуться от суровой реальности. Вообще не похожа на Кэдди из книги.
Кэдди в фильме возвращается в родной дом! Обнимает Бенджи, рыдает в его объятьях, также нежно встречается с дочерью. Правда, нимфоманская сущность Кэдди))) проявляется и после возвращения. Вообще бедный Джейсон только и делает, что воюет с женским либидо своей семьи. Но тут ничего не поделаешь: такие порядки были в то время. Южанка - леди, и ей не положено иметь всякие там эротические мечтания. Так что Джейсон ни в чем не виноватый, это все Фолкнер на него наклеветал!))))
А Бенджи он отправил в сумасшедший дом только потому, что тот набросился на Квентин и чуть ее не придушил.
Где-то под конец фильма происходит довольно неожиданный поворот, не буду рассказывать: вдруг захотите посмотреть, чтобы не спойлерить.
В общем, мне понравилось, я поулыбалась, да и наряды 50-х годов я люблю: с удовольствием их разглядывала (Квентин там большая модница))

все ради еврейской собственности

«Самой крупной сделкой Бехера было соглашение со сталелитейным концерном Манфреда Вайсса — огромным предприятием, на котором трудились тридцать тысяч рабочих: концерн производил все — от самолетов и грузовиков до велосипедов, консервных банок, булавок и иголок. В результате сделки сорок пять членов семьи Вайсса эмигрировали в Португалию, а их бизнес возглавил господин Бехер.
Когда Эйхман узнал об этом Schweinerei (свинстве), он пришел в «ярость: эта история могла подорвать его хорошие отношения с венграми, которые, естественно, хотели бы сами владеть конфискованной на их земле еврейской собственностью. Причины для негодования у него были вполне резонными, так как такие сделки противоречили обычной политике нацистов — те были довольно щедры. В тех странах, где им помогали решать еврейский вопрос, немцы не требовали себе ничего из конфискованной еврейской собственности, следовало заплатить лишь за депортацию и уничтожение, и эта плата для разных стран была разной: словаки должны были платить от трехсот до пятисот рейхсмарок за одного еврея, хорваты — только тридцать, французы — семьсот, а бельгийцы — двести пятьдесят. (Похоже, никто, кроме хорватов, так и не заплатил.) От Венгрии на этом этапе войны немцы требовали оплаты товарами — транспортами продовольствия для рейха, количество которых определялось количеством пищи, которую могли бы съесть евреи, если бы их не депортировали.»

Отрывок из книги
Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла
Ханна Арендт

про участие евреев в холокосте(

«И в Амстердаме, и в Варшаве, и в Берлине, и в Будапеште на еврейских функционеров можно было положиться во всем — в составлении списков людей и их собственности, в собирании с депортированных средств, призванных возместить расходы на их депортацию и уничтожение, в составлении перечня опустевших квартир, в предоставлении полиции сил для отлова евреев и последующей посадки их в поезда и — в качестве заключительного акта — в передаче всех средств и собственности самой общинной администрации для окончательной конфискации. Они распределяли нашивки и значки с желтыми звездами, а в Варшаве «торговля нарукавными повязками стала обычным бизнесом; были нарукавные повязки из обычной ткани и «стильные повязки из пластика, которые можно было мыть».
В манифестах, которые они издавали — вдохновленных, но не продиктованных нацистами, — мы все еще можем ощутить опьянение доставшейся им властью:
«Центральному еврейскому совету было гарантировано полное право на распределение между всем еврейским населением всех духовных и материальных богатств».
Таким было первое обращение, составленное будапештским советом. Мы знаем, как чувствовали себя еврейские официальные лица, когда они превратились в инструмент убийств, — как капитаны, «чьим судам грозила неминуемая гибель, но которые все же смогли привести их в спокойные гавани за счет того, что выбросили за борт часть своего драгоценного груза»; как спасители, которые «за счет сотен жертв спасли тысячи, за счет тысяч — десятки тысяч». Но действительные цифры были еще более чудовищными. Например, доктору Кастнеру в Венгрии удалось спасти ровно 1684 человек за счет примерно 476 тысяч.»

Отрывок из книги
Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла

Дочитала Банальность зла

«Мы понимаем, что мы ожидаем от вас “сверхчеловеческого”, что вы будете “сверхчеловечески бесчеловечными”».
И, надо сказать, его ожидания были оправданы.
Однако стоит отметить, что Гиммлер редко прибегал к идеологическим формулировкам, а если и прибегал, то такие лозунги быстро забывались. В мозгах этих людей, превратившихся в убийц, застревала лишь мысль о том, что они участвуют в чем-то историческом, грандиозном, не имеющем равных («великая задача, решать которую приходится лишь раз в две тысячи лет»), и потому трудновыполнимом. Это важно, потому что эти убийцы не были садистами по своей природе, напротив, руководство предпринимало систематические усилия по избавлению от всех, кто получал от своих действий физическое удовлетворение. Айнзацгруппы набирались из подразделений СС армейского типа, военных соединений, имевших на своем счету ничуть не больше преступлений, чем регулярные подразделения немецкой армии, а их командирами Гейдрих назначал представителей «элиты СС, людей с университетским образованием. И проблему представляла не их совесть, а обычная жалость нормального человека при виде физических страданий. Трюк, который использовал Гиммлер — а он, очевидно, и сам был подвержен таким инстинктивным реакциям, — был одновременно и прост, и высокоэффективен: он состоял в развороте подобных реакций на 180 градусов, в обращении их на самих себя. Чтобы вместо того, чтобы сказать: «Какие ужасные вещи я совершаю с людьми!», убийца мог воскликнуть: «Какие ужасные вещи вынужден я наблюдать, исполняя свой долг, как тяжела задача, легшая на мои плечи!»
Дырявая память Эйхмана на гиммлеровские «крылатые фразы» может служить показателем того, что существовали и другие, более эффективные способы решения проблемы совести. Одним из самых действенных, как и предвидел Гитлер, был сам факт войны. Эйхман снова и снова настаивал на «другом личном взгляде» на смерть, когда «кругом можно было видеть «мертвецов» и когда каждый с равнодушием взирал на свою собственную смерть:
«Нас не волновало, умрем ли мы сегодня или только завтра, и порою мы проклинали утро, потому что все еще были живы».
Особенно эффективным в этой атмосфере насильственной смерти был тот факт, что «окончательное решение» в своих поздних стадиях осуществлялось не расстрелами, то есть через прямое насилие, а путем умерщвления газом, что было тесно связано с «программой эвтаназии», запущенной Гитлером в первые же недели войны и применявшейся ко всем душевнобольным вплоть до начала войны с Россией.»

Отрывок из книги
Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла

(no subject)

«В Шотландии рассказывают, что один парень, умилостив морскую деву, попросил об одолжении — чтобы она научила его играть на волынке.
— Ты хочешь себя радовать? — спросила дева. — Или весь мир?
— Только себя. Этого достаточно, — ответил шотландский рыбак. — Что мне за дело до окружающих?
Вернулся он домой, взял волынку и заиграл.
И так ему стало сладко, вы не представляете!
Он уж остановиться не мог.
А вся деревня переехала в другую бухту, подальше от него, так как играл он отвратительно… но сам этого не слышал.»

(no subject)

Ничего себе! оказывается, Сцилла была изначально прекрасным эльфом!
«Изначально Сцилла была прекрасным водным эльфом. В мифах нет единого мнения о том, была ли она дочерью Форкиса и Кратеиды, Тифона и Ехидны, либо Посейдона.
Рыбак по имени Глаукус отправился к волшебнице Цирцее, чтобы попытаться убедить ее приворожить эту водную эльфийку. Цирцея отказала рыбаку, посоветовав забыть безнадежную любовь к Сцилле. Глаукус очень разозлился и отказался следовать совету волшебницы.
Однако вместо того чтобы наказать рыбака, Цирцея решила наказать ни в чем не повинную эльфийку. Она приготовила отвар из смеси ядовитых трав и вылила его в море, где жила Сцилла.
Когда Сцилла, как обычно, утром выплыла на поверхность, она вдруг обнаружила, что превращается в ужасное чудовище, прочно привязанное к «этому месту вдоль скал. У нее появилось двенадцать ног и шесть огромных собачьих голов на длинных, как у змеи, шеях. Головы оглушительно лаяли, а их укус был смертелен. Сцилла питалась рыбой, дельфинами и рыбаками, которых ей удавалось поймать. Жила она в логове среди морских утесов вдоль итальянской стороны пролива.
Согласно другой версии этой легенды[81], Сциллу соблазнил ее отец Посейдон. Когда об этом узнала супруга Посейдона Амфитрита, она отправилась к Цирцее с просьбой наказать Сциллу. Волшебница выполнила ее просьбу с помощью магического зелья.»
«В настоящее время Сцилла — это название огромной скалы, выступающей посреди моря у южного побережья Италии в проливе, разделяющем Италию и Сицилию.»

про пустопорожнюю болтовню

«Так что судьи были совершенно правы, когда назвали все, что говорил обвиняемый, «пустопорожней болтовней» — ошибка их заключалась лишь в том, что они сочли эту пустопорожность уловкой, призванной скрыть чудовищные, но далеко не пустые мысли.
Подобное подозрение опровергается поразительной настойчивостью, с которой Эйхман, несмотря на свою плохую память, дословно повторял одни и те же клишированные фразы (если ему удавалось сконструировать свою собственную, «авторскую» фразу, он и ее повторял до тех пор, пока она не превращалась в клише). Что бы он ни писал в своих мемуарах в Аргентине и в Иерусалиме, что бы он ни произносил во время предварительного следствия и в суде, он использовал одни и те же слова. И чем дольше вы его слушали, тем становилось более понятным, что его неспособность выразить свою мысль напрямую связана с его неспособностью мыслить, а именно неспособностью оценивать ситуацию с иной, отличной от собственной точки «зрения. Общение было для него невозможным, и не потому, что он лгал и изворачивался, а потому, что был окружен самой надежной защитой от слов и самого присутствия другого человека, а значит — от действительности как таковой.
Например, в течение всех восьми месяцев предварительного следствия, которое вел полицейский-еврей, Эйхман упорно и не испытывая ни малейших колебаний пояснял, почему ему не удалось дослужиться в СС до более высокого ранга, каждый раз добавляя, что это была не его вина. Он-то делал все от него зависящее, даже просился на фронт:
«На фронте, сказал я себе, я скорее получу звание штандартенфюрера [полковника]».
На суде, однако, он заявил, что просился на передовую, потому что хотел уйти от своих палаческих обязанностей. Он не особо настаивал на этом объяснении, и, как ни странно, ему в ответ не предъявили высказывания, сделанные им капитану Лессу, а ведь он даже заявлял тому, что надеялся на «перевод в айнзацгруппы, мобильные соединения смерти, действовавшие на Востоке, поскольку к моменту их формирования, к марту 1941 года, его собственный отдел «ничем не занимался» — эмиграция прекратилась, а депортация еще не началась. Он также мечтал, чтобы его назначили шефом полиции в каком-нибудь немецком городке — но и из этого ничего не вышло.
Эти страницы допросов поистине смешны, потому что все его высказывания проникнуты стремлением обрести «простое человеческое» сочувствие к его неудачливости.
«Что бы я ни запланировал, что бы ни подготовил — все шло прахом, как мои личные дела, так и мои многолетние попытки найти для евреев их землю. Не знаю, наверное, на меня наложено какое-то проклятие: злая судьба все время вмешивалась в мои мечты, желания, планы. Разочарования ждали меня повсюду».
«Когда капитан Лесс попросил его высказаться по поводу показаний некоего бывшего полковника СС, Эйхман, заикаясь от ярости, воскликнул: «Я поражен, что этот человек вообще смог стать штандартенфюрером СС, я поистине поражен! Это невозможно, просто невозможно себе представить! Даже и не знаю, что сказать!»
И говорил он так не из самозащиты, а потому что даже теперь старался соответствовать стандартам своей прошлой жизни. Слова «СС», «карьера» или «Гиммлер» (которого он неизменно величал его полным титулом: «рейхсфюрер СС, министр внутренних дел», хотя отнюдь не был от него в восторге) словно включали в нем некий механизм. И присутствие капитана Лесса, еврея из Германии, который вряд ли мог поверить в то, что для продвижения по карьерной лестнице СС требовались высокие моральные качества, ни на мгновение не нарушило исправной работы этого механизма.»

Отрывок из книги
Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла
Ханна Арендт

про идеализм

«В качестве причины, почему он был так очарован «еврейским вопросом», он выдвигал собственный «идеализм»: эти евреи в отличие от ассимиляционистов, которых он всегда презирал, и ортодоксов, которые его утомляли, также были «идеалистами». По Эйхману, «идеалист» — это не просто человек, который верит в «идею» или который не ворует и не берет взяток, хотя эти качества также необходимы. «Идеалист» — тот, кто живет ради своей идеи и потому не может быть дельцом, он готов пожертвовать ради идеи всем, и особенно всеми. Когда во время полицейского допроса он заявил, что, если бы потребовалось, не дрогнув, послал бы на смерть собственного отца, он имел в виду не только степень своей готовности подчиняться приказам — тем самым он намеревался продемонстрировать свой «идеализм».
У настоящего «идеалиста», как и у всякого человека, могут быть личные чувства и пристрастия, но он никогда не позволит им мешать его действиям, если эти чувства и пристрастия вступают «в конфликт с «идеей». Величайшим известным ему евреем-«идеалистом» Эйхман считал доктора Рудольфа Кастнера, с которым он вел переговоры по поводу депортации евреев из Венгрии: они пришли к соглашению, что он, Эйхман, разрешит «нелегальную» депортацию нескольких тысяч евреев в Палестину (поезда с ними шли под охраной немецкой полиции) в обмен на «спокойствие и порядок» в лагерях, откуда уже сотни тысяч были отправлены в Освенцим. Несколько тысяч спасенных этим соглашением видных евреев и членов молодежных сионистских организаций были, по словам Эйхмана, «лучшим биологическим материалом». Доктор Кастнер, как Эйхман это понимал, пожертвовал собратьями ради «идеи», и это был благородный поступок.»

Отрывок из книги
Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла
Ханна Арендт

он не был грязным ублюдком

«В течение всего процесса Эйхман, по большей части безуспешно, старался «прояснить этот второй пункт своего заявления о «невиновности по сути предъявленных обвинений». В обвинении говорилось не только о преднамеренности его действий, чего он и не отрицал, но также о низменных мотивах и о полном понимании преступной сущности деяний. Что касается низменных мотивов, то он был полностью уверен в том, что не является innerer schwainenhund, то есть грязным ублюдком по натуре; что же касается совести, то он прекрасно помнил, что он поступал бы вопреки своей совести как раз в тех случаях, если бы не выполнял того, что ему было приказано выполнять — с максимальным усердием отправлять миллионы мужчин, женщин и детей на смерть.
И вот этот пункт его заявления как раз труднее всего поддавался простому человеческому пониманию. Полдюжины психиатров признали его «нормальным». «Во всяком случае, куда более нормальным, чем был я после того, как с ним побеседовал!» — воскликнул один из них, а другой нашел, что его психологический склад в «целом, его отношение к жене и детям, матери и отцу, братьям, сестрам, друзьям «не просто нормально: хорошо бы все так к ним относились»; в довершение всего священник, который регулярно навещал Эйхмана в тюрьме после того как Верховный суд завершил слушание его апелляции, назвал Эйхмана «человеком с весьма положительными взглядами». Вся эта комедия с экспертами-душеведами потребовалась для доказательства неоспоримого факта: это не случай моральной и уж тем более юридической неадекватности.»

«Что ужаснее всего, он совершенно очевидно не испытывал безумной ненависти «к евреям, как не был и фанатичным антисемитом или приверженцем какой-то доктрины. Он «лично» никогда ничего против евреев не имел; напротив, у него имелась масса «личных причин» не быть евреененавистником. Чтобы подчеркнуть это, он даже сказал, что вот «некоторые из моих друзей действительно были антисемитами» — вроде Ласло Эндре, статс-секретаря по политическим (еврейским) вопросам министерства внутренних дел в Венгрии, которого повесили в Будапеште в 1946 году.
Увы, ему никто не поверил.»

Отрывок из книги
Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла
Ханна Арендт