Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

очень интересно. «Удовлетворенность от безотчетного отождествления себя со своей ролью в обществе, о которой говорил Чжоу Жудэн, — это только приглашение к беспредельной радости жизни, дающейся в забытьи.»

Получается, что беспредельную радость, удовлетворение от себя и своего места в обществе можно получить лишь в забытьи себя.

«Когда маска и природа, привычка и откровение странным образом сплетаются в один узел, когда мы прозреваем истину в ускользающей черте, пролегающей «между тем, что есть, и тем, чего нет», мы познаем радость китайского мудреца — радость самоотсутствия.»

(no subject)

Скачала книжку про повседневную жизнь китайцев, правда, пораньше, чем Сон в красном тереме, но какие же они все-таки совсем-совсем другие (спасибо, кэп)! Читаешь и поражаешься, насколько у них все противоположное нам, например, представление, что человек в реальности может лишь позволить живому жить, а идеальное общество - когда «правитель сидит сложа руки в глубоком безмолвии, а народ благоденствует». 😳 «государю в Китайской империи полагалось управлять посредством «сокрытия» и «успокоения» себя».

«Китайская традиция сводила религию к культуре, ритуал — к самопознанию, а миф — к опыту внутренней преемственности жизни. Она апеллировала к символической природе власти и настаивала на том, что простой люд без принуждения покоряется тому, кто владеет символическим языком культуры, — тому, кто обладает книжной ученостью, а главное, постиг секрет «церемонно-сдержанного» вида.»

Отрывок из книги
Повседневная жизнь Китая в эпоху Мин
Владимир Вячеславович Малявин

«Властвует над миром тот, кто пребывает в абсолютном покое и безмолвствует» !!!
Ещё интересно, что у китайцев нет мифологии. «миф был отделен от его вещественного, ритуального контекста и подвергся переработке в историческое и морализаторское предание. Так язык богов уступил место языку человеческой культуры, и герои мифов были превращены в добродетельных или злонравных деятелей истории.»

(no subject)

А, забыла, я же ещё в бассейн сходила перед этим!
пока плавала , думала про рукопожатность. Вот недавно обсуждали МХАТ Горького: там трудится Прилепин, поэтому многие зрители обходят театр стороной.
Ещё Севрюкова в интервью сказала, что Бояков очень некрасиво выжил Доронину из театра.
И вот ядумаю, и уже не в первый раз. Насколько личность творца отражается (или должна отражаться) на нашем отношении к его творению?
Допустим, Вуди Аллен мне неприятен как человек. Но ведь фильмы его не мешает мне смотреть эта неприязнь. Или мешает?
Или допустим с радостью бы я отстранила Башарова вообще от всех съёмок, будь моя воля. Но ведь я не стану бойкотировать фильм про Воланда, потому что он там снялся 🙄
И ещё - понятно, что среди творческих людей вообще очень мало добрых, хороших, да и адекватных долго придётся искать. И что теперь? Всех насильников, абьюзеров и мерзавцев отсечь и выбросить? Много тогда останется книг, фильмов и прочих произведений искусства?
Подумала, что прикольно было бы сделать такую антиутопию, где в общем пользовании останутся только произведения положительных авторов, способных чему-либо научить. А произведения отрицательных запрут под замок в закрытых хранилищах.
А может, уже есть такая антиутопия 🤷🏻‍♀️

(no subject)

Хочу себя похвалить: несмотря на субботнюю лень и нежелание что-либо делать, отвезла Илюху к сурдопедагогу, потом съездила в библиотеку Данте, взяла там Платона с Аристотелем и биографию Одри Хепбёрн на английском - для контраста 😁 купила яблок.
Теперь мне только нужно заставить себя сделать все документы для МГППу: написать, сфоткать, загрузить.. И буду вообще молодец-молодец-молодец 💪🏻💪🏻💪🏻

История России в трусАх

Невероятно интересное интервью с Викторией Севрюковой
https://youtu.be/doHg91oBSyw
Женщина 19 века - женщина в клетке, абсолютно беспомощная, не способная сама раздеться и одеться.
Вронский как и любой опытный ловелас 19 века умел раздеть и одеть женщину (в отличие от мужа, Каренина).
Для этого нужно было расстегнуть 32-40 маленьких пуговок лифа, потом расстегивает сантюр - крючок и 2 пуговицы - верхняя юбка падает. Дальше остается турнюр с напопником - все расстегивается отдельно! Он расстегивает турнюр, потом напопник. Она осстается в корсете, корсетном лифе, нижней юбке и панталонах. Он расстегивает крохотные пуговицы корсетного лифа (штук 40), он расстегивает корсет, расстегивает панталоны, расстегивает нижнюю юбку.
Бедный Вронский.
И потом он должен так умело затянуть корсет, чтобы она влезла в платье! Если не дотянет пару сантиметров, она в него просто не влезет.
Интересно, ловеласы брали мастер-классы у гувернанток?)))

(no subject)

😁😁😁
«Скьяпарелли нашла применение нейлону и другим новым материалам, раньше других стала шить наряды из синтетики. Однажды Диану Вриланд, работавшую тогда в «Harper’s Bazaar», угораздило сдать платье от Скьяпарелли в чистку. На следующий день ей позвонили с извинениями: платье погрузили в раствор стирального порошка и оно безвозвратно испорчено. Вриланд не поверила, потребовала показать то, что осталось после стирки, но ей сообщили: платье просто растворилось в чане.»

Отрывок из книги
Зеркало моды
Сесил Битон

мой доклад по Чайке Чехова

Я собрала его, скомпоновала из 3-4 разных статей и книжки.
"17 октября исполнилось 125 лет со дня премьеры «Чайки» — пьесы в четырёх действиях Антона Чехова. У спектакля было две премьеры: одну ждал провал, а вторую — оглушительный успех. Впервые комедию поставили в Александринском театре. Шанс на реабилитацию спектакль получил через 2 года уже в МХАТе. В первоначальной редакции пьеса написана в Мелихове ⁠ в октябре — ноябре 1895 года. В январе — марте 1896 года в Москве Чехов вернулся к работе над пьесой, по-видимому существенно переделав её (ранняя редакция не сохранилась). «Чайка» была представлена в цензуру 15 марта 1896 года. В дальнейшем Чехов от публикации к публикации (вплоть до 1901 года) вносил в текст существенные исправления, убирая лишние, с его точки зрения, детали, уточняя характеристики действующих лиц.
Чехов определял «Чайку» как «комедию» очень условно. Ему хотелось выйти за рамки жанровых ограничений и штампов. Имеется и вторая причина, почему пьесы Чехова именуются им комедиями – это обычная путаница в терминах. Водевиль как её разновидность восторжествовал именно во времена Чехова, да и нынешняя комедия как жанр – это, как правило, комизм внешний. Между тем, в чеховском подзаголовке «комедия», присутствующим на обложках его последних пьес, использовано его истинное, первозданное и античное определение комедии как вида искусства – это высмеивание.
«<…> Много разговоров о литературе, мало действия, пять пудов любви», — писал он о своей будущей пьесе.  Ни одного счастливого человека. Ни одной комической сцены.
Неудивительно, что психологичная драма с едва уловимыми внутренними конфликтами и отсутствием внятного сюжета оказалась непонята первыми читателями. Даже талантливые, лично знающие Чехова артисты Александринского театра не смогли понять масштаб постановки.
Для Чехова премьера стала большим потрясением: он сбежал из театра, не дождавшись окончания спектакля. Он рассказывал об этом дне Владимиру Немировичу-Данченко:  
«Театр дышал злобой, воздух спёрся от ненависти, и я — по законам физики — вылетел из Петербурга, как бомба».
Ещё сильнее ударило по драматургу то, что после провала от него стали отворачиваться люди, которых он считал своими друзьями.
После этого он заявил, что больше ничего и никогда не будет писать для театра. Про «Чайку» он и слышать ничего не хотел. Владимир Немирович-Данченко долго и упорно уговаривал Чехова подарить комедии вторую жизнь на сцене МХАТа. Антон Павлович сдался, и, как оказалось, не зря.
17 (29) декабря 1898 года состоялась премьера «Чайки» в Московском Художественном театре. Роли исполняли Константин Станиславский (Тригорин), Всеволод Мейерхольд (Треплев), Ольга Книппер ⁠(Аркадина). Спектакль, имевший грандиозный успех, стал визитной карточкой театра. Причин тому, что первоначальный неуспех сменился триумфом, несколько: и постепенное осознание публикой художественных принципов Чехова, и, главное, их соответствие эстетике молодого театра. С этого момента началось триумфальное шествие «Чайки» по российским, а затем (с 1907 года) и по мировым подмосткам. Комиссаржевская не раз на разных сценах возвращалась к роли Заречной. Была возобновлена (в 1902 году) и постановка в Александринском театре.
В СССР «Чайка» довольно редко ставилась в 1920–40-е годы (можно выделить лишь постановки Александра Таирова ⁠ в Камерном театре и Юрия Завадского ⁠ в Театре имени Моссовета. Но именно к этому периоду относится всплеск интереса к «Чайке» на Западе — на общей волне любви к чеховской драматургии. В Лондоне, в частности, её в 1936 ставит брат Веры Комиссаржевской Фёдор Комиссаржевский ⁠ с Джоном Гилгудом в роли Тригорина. С 1950-х «Чайку» вновь много ставят в СССР (Анатолий Эфрос ⁠ в Театре Ленинского комсомола, Олег Ефремов в «Современнике» и МХАТе и др.). В 1980-м был поставлен балет Родиона Щедрина «Чайка»; партию Нины Заречной в нём исполняла Майя Плисецкая.
«Чайка» экранизировалась 15 раз, причём лишь трижды в России. Известен фильм Юлия Карасика 1970 года (с блестящим актёрским составом — Алла Демидова, Юрий Яковлев, Армен Джигарханян и др.) и фильм 2005-го, поставленный Маргаритой Тереховой, с ней же в роли Аркадиной. Из зарубежных экранизаций самая знаменитая — фильм Сидни Люмета с Ванессой Редгрейв в роли Нины Заречной (1968).
В основе пьесы лежат отношения четырёх персонажей — Аркадиной, Тригорина, Треплева и Нины Заречной. Обе женщины — актрисы, оба мужчины — писатели, и их профессиональное соперничество очевидно, особенно в случае Треплева и Тригорина. При этом Тригорин и Треплев — соперники в любви к Заречной, Аркадина и Заречная — соперницы в любви к Тригорину.
Аркадина и Тригорин — очевидно одарённые, успешные и профессионально состоявшиеся люди, но состоявшиеся в определённых и понятных рамках. Правда, скептический отзыв о писательских масштабах Тригорина исходит от заведомо субъективного Треплева (который притом завидует технике Тригорина, «выработавшего себе приёмы»). Оценки, которые Тригорин даёт произведениям Треплева, также нелестны. Напротив, Дорн (а это во многом «голос автора») оценивает их сдержанно-благожелательно. Влюблённый в Нину Треплев беспощадно говорит о её актерской игре. Таким образом, у нас нет оснований считать, что Треплев и Заречная уже достигли больших профессиональных успехов — хотя мы не можем отрицать их творческий потенциал (возможно, больший, чем у Аркадиной и Тригорина). В финале пьесы Нина говорит о том, что нашла себя, играет иначе, чем прежде, и «станет большою актрисой». Остаётся лишь гадать о том, в какой мере это ощущение оправданно и не является ли оно иллюзией.
При этом спор Тригорина и Треплева носит также идеологический и эстетический характер. Тригорин — внешне благополучный, но внутренне неуверенный в себе человек конца XIX века. Треплев — застрельщик новой, модернистской эпохи, тоже внутренне надломленный и обречённый на гибель. Напористая и притом сентиментальная Аркадина и хрупкая Нина воплощают господствующие женские типажи сменяющих друг друга эпох.
Сорин, Медведенко и семья Шамраевых оттеняют высокую драму главных героев.
Если Тригорин, Аркадина, Треплев и Заречная борются за любовь и за возможность творческой самореализации, то Сорин, не осуществивший свою мечту стать писателем и не обретший любви (но выслуживший ненужный ему высокий чин), с самого начала предстаёт потерпевшим поражение. Его судьба — типичный сюжет чеховской новеллистики: неосуществлённая, несостоявшаяся жизнь.
Под стать ему Шамраев, с его неразделённой любовью к театру (который символизируют для него давно сошедшие со сцены и забытые актёры).
Для Маши выходом из довольно тривиальной ситуации (неразделённая любовь) оказывается брак с нелюбимым человеком, который делает её ещё более несчастной.
Резко выделяется среди второстепенных персонажей Дорн, стоический мудрец, своего рода alter ego автора (не случайно он, как и Чехов, врач по профессии). Именно Дорну доверяет Чехов сообщить зрителю о трагическом финале.
Наконец, ещё один персонаж, работник Яков, играет в пьесе Треплева роль так и не появляющегося на сцене дьявола, более же никак себя не проявляет на протяжении пьесы. При желании можно считать этого персонажа мрачно-символическим. Это ещё один пример чеховской иронии.  
Середина 1890-х — это начало «бури и натиска» русского символизма и (шире) модернизма. Он входит в жизнь различными путями от провоцирующего бытового «декаданса» до «нового религиозного сознания». В 1894–1895 годы выходят три составленных Валерием Брюсовым сборника «Русские символисты», вызывающих целый град язвительных рецензий и знаменитые пародии Владимира Соловьёва ⁠ («Но не дразни гиену подозренья, / Мышей тоски! / Не то смотри, как леопарды мщенья / Острят клыки!»).
В это же время начинают появляться переводы на русский язык ранних пьес Метерлинка («Непрошеная», «Слепые», «Аглавена и Селизетта»). На Чехова, по его собственному признанию, пьесы Метерлинка произвели «сильнейшее впечатление».
«Чайкой» Чехов предлагает собственную программу, альтернативную символистской. Действие выстраивается вокруг образа-символа — застреленной чайки. Но бытовые детали не только не игнорируются — наоборот, их гораздо больше, чем в стандартной реалистической пьесе конца XIX века. Добиваясь местами почти «гиперреалистического» эффекта, «изображая, как люди, едят, пьют… носят свои пиджаки», Чехов именно из этих внешне ничтожных деталей извлекает тайные смыслы, именно с их помощью раскрывает тончайшие оттенки человеческих чувств и отношений.
Символический образ «убитой чайки» в пьесе Чехова парадоксален: птицу, с которой отождествляет себя Нина, убивает не «погубитель» Тригорин, а рыцарски преданный Нине Треплев; «убитая», она оказывается более жизнестойкой, чем кто бы то ни было из персонажей.
литературоцентричность: они читают книги, журналы, они их цитируют и понимают цитаты, и они живут по книжным лекалам, воплощают в жизни книжные сюжеты.
Это русская интеллигенция: они читают толстые журналы, они легко цитируют Шекспира, знают современную иностранную литературу, имена писателей у них на слуху.
Collapse )

Книжный клуб по Чехову

отлично открыли 7-й сезон (уже седьмой!! не верится, только вчера вспоминали, как это все начиналось - из разговора в интернете про ведических женщин у Наташи Коныгиной))) И вот такой замечательный Книжный клуб образовался, который занимает довольно много места в моей жизни теперь. Вчера собирались в Белом листе по Чехову, интересно рассказывали про его биографию (жаль, про женщин не обсудили- не пришла докладчица) и про пьесы.

(no subject)

Я в последние несколько недель ездила в Ламоду как на работу. Пыталась научиться покупать себе одежду: мне это всегда было сложно. Чаще всего уезжала несолоно хлебавши. Куртку себе так и не купила, да и пальто не нашла. Купила вот вчера симпатичную синюю блузку, теперь думаю, может, ее и в другом цвете приобрести, раз она на меня хорошо села.
А так.. Вроде смотрю на экране: классная вещь. А приезжаю: если цвет мне нравится, модель не подходит. Если модель подходит, размер не мой.
Какое же это сложное дело все-таки - подобрать себе одежду. Я читаю сейчас книгу «Зеркало моды» : Битон пишет о том, как женщины тогда одевались, держались, выглядели. Но мало о том, как они этого добивались)

«Она подчеркивала свою итальянскую яркость и умела быть непохожей на других – южная валькирия, изящная и миниатюрная.»

Отрывок из книги
Зеркало моды
Сесил Битон

(no subject)

«Женщин свободного состояния, добровольно пришедших за мужьями, в настоящее время в колонии больше, чем каторжных женщин, а ко всему числу ссыльных женщин они относятся как 2: 3. Я записал 697 женщин свободного состояния; каторжных женщин, поселок и крестьянок было 1041, — значит, свободные в колонии составляют 40% всего наличного состава взрослых женщин[110]. Покидать родину и идти в ссылку за преступными мужьями побуждают женщин разнообразные причины. Одни идут из любви и жалости; другие из крепкого убеждения, что разлучить мужа и жену может один только бог; третьи бегут из дому от стыда; в темной деревенской среде позор мужей всё еще падает на жен: когда, например, жена осужденного полощет на реке белье, то другие бабы обзывают ее каторжанкой; четвертые завлекаются на Сахалин мужьями, как в ловушку, путем обмана. Еще в трюме парохода многие арестанты «пишут домой, что на Сахалине и тепло, и земли много, и хлеб дешевый, и начальство доброе; из тюрьмы они пишут то же самое, иногда по нескольку лет, придумывая всё новые соблазны, и расчет их на темноту и легковерие жен, как показали факты, часто оправдывается[111]. Наконец, пятые идут потому, что всё еще продолжают находиться под сильным нравственным влиянием мужей; такие, быть может, сами принимали участие в преступлении или пользовались плодами его и не попали под суд только случайно, по недостатку улик. Наиболее часты две первые причины: сострадание и жалость до самопожертвования и непоколебимая сила убеждения.»

Отрывок из книги
Том 14/15. Из Сибири. Остров Сахалин
Антон Павлович Чехов


Мужей , пришедших на каторгу за жёнами, Чехов насчитал только троих.