Все ушли, а я останусь (mashutka_alfi) wrote,
Все ушли, а я останусь
mashutka_alfi

Categories:
очень интересно сравнивать отношение к революции и террору Тютчева и Достоевского (конечно, в интерпретации Гроссмана, что тоже накладывает свой отпечаток).
Тютчев: "Идеолог самодержавия и апостол всемирной теократии, он с ужасом отвращался от революции. Но как творческая натура, вечно стремящаяся к последним граням освобождения, как жадный созерцатель "древнего хаоса", он чуял в революции родное, близкое и неудержимо влекущее к себе. Отсюда его глубокая внутренняя разорванность". И Гроссман говорит, что под конец жизни Тютчев пришел практически к оправданию революции. "Но еще обильнее были в его эпоху зрелища революций. От греческого восстания и декабрьского бунта, через польские мятежи, через июльские и февральские дни в Париже до русского террора и парижской коммуны он не переставал изучать психологию и дух революции во всех ее оттенках, видах и формах. Он прошел за это время целый путь от ужаса перед грозным смыслом безбожной революционности к признанию в ней жизненных начал обновления и творческих сил".
Мрачное трехлетие севастопольской войны тяжко ранило Тютчева. И, глубоко измученный позорными событиями, он переводит знаменитую строфу Микель Анджело с плиты спящей Ночи:
Молчи, прошу, не смей меня будить!
О, в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать -- удел завидный,
Отрадно спать, отрадней камнем быть!
Редко переводчик выражает чужими словами столько накипевшей личной боли".

Достоевский был против революций - это мы знаем из "Бесов", и не только: "Достоевский и был в молодости приверженцем того "зарождавшегося социализма", который через тридцать лет представлялся ему "розовым и райски нравственным". Но только теперь, на склоне своей жизни, он признает, что эта благодушная идиллия представляла собой по существу "мечтательный вред" и готовила человечеству "мрак и ужас в виде обновления и воскресения его". Теперь "христианский социализм", пленивший его в конце 40-х годов, представляется ему величайшей опасностью и гибельнейшим соблазном именно потому, что, баюкая мысль привычными гуманистическими идеалами, он приводит к безбожию и крови.
Один из героев "Братьев Карамазовых" замечает, что среди революционеров есть несколько особенных людей: "это в бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты... Это страшный народ. Социалист-христианин страшнее социалиста-бeзбoжникa".
Гроссман во многом осуждает его реакционную позицию. Что понятно в случае антисемитизма Достоевского. Но непонятно в случае отвращения Достоевского к террору.Вот что пишет Гроссман: "Суворин оставил интереснейшую запись о своей беседе с Достоевским 20 февраля 1880 г. (т. е. через две недели после халтуринского взрыва в Зимнем дворце и в самый день покушения Млодецкого на Лорис-Меликова), свидетельствующую о величайшем смятении в душе писателя. "...Пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве, или обратились ли к полиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пошли бы?" -- "Нет, не пошел бы"... "И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас! Это преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить. Я вот об этом думал до вашего прихода... Я перебрал все причины, которые заставляли бы меня это сделать. Причины основательные, солидные, и затем обдумал причины, которые бы мне не позволяли это сделать. Это причины -- прямо ничтожные. Просто боязнь прослыть доносчиком"... и пр. Если сравнить эти колебания Достоевского с его чрезвычайно мужественной и честной позицией на политических допросах 1849 г., придется пожалеть об упавшей политической морали великого романиста. Он словно не замечает, что "предупреждение" неизбежно повлечет казнь нескольких революционеров ("причины прямо ничтожные")".

То есть казнь нескольких революционеров - это ужас-ужас, а гибель множества невинных людей, как было в результате большинстве террористических актов конца 19-начала 20 века - это нормально, пускай, зато революционеры будут живы. Очень странная "политическая мораль", прямо скажем.

и вообще пишет с явным осуждением: "Мир "властителей и судей", к которым он обращал в молодости гневные инвективы державинского псалма, стал его миром. Он вошел в этот круг и превратился в одну из сильнейших его опор. Нужно признать, что российский монархизм на закате царствования Александра II сделал величайшее идеологическое приобретение, завоевав для своего дела перо Достоевского".

вот тут можно почитать весь текст:
http://az.lib.ru/g/grossman_l_p/text_1934_dostoevskiy-i-pravitelstvennye_krugi-1870.shtml
Tags: Достоевский, история, литература, люди, писатели, революция
Subscribe

  • (no subject)

    Прочитала книгу глухой Марии Бубновой - удивительная конечно у нее судьба (купила у нее в инстаграме электронную версию). Она - ученица Леонгард,…

  • (no subject)

    так интересно: оказывается Памела Треверс, автор сказки про Мэри Поппинс, была эзотериком и духовной ученицей Георгия Гурджиева. "Памела Треверс…

  • хорошую книгу нашла

    Так много голосов, все поют одну и ту же песню: «С чего ты взял, что вообще способен написать что-либо достойное чтения?» Такие голоса отнимают…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments