July 4th, 2019

(no subject)

Еще немного процитирую книгу "Выдающийся ум: мыслить как Шерлок Холмс".
В середине XX века в США не только лоботомией лечили психические расстройства (В промежутке от 1936 до конца 1950-х годов лоботомию прошли около 50 000 американцев). Еще и рассекали мозолистое тело: ткани, позволяющие сообщаться левому и правому полушарию, таким образом, надеясь излечить пациента от эпилепсии.
Майкл Газзанига, молодой нейробиолог, начал изучать таких людей. И выяснилось, что с иссечением мозолистого тела полушария мозга теряют способность сообщаться между собой. Получается, что такой человек, к примеру. не видит предмет в левом поле зрения, хотя глаза его функционируют нормально. Потому что одна половина мозга отвечает за обработку зрительной информации, а вторая - за вербализацию. И когда их разделяют, информация, доступная одному полушарию, для другого словно не существует.
И ставили очень интересные эксперименты с такими людьми. Если показать изображение куриной лапки левой стороне глаза (это означает, что изображение обработает только правое полушарие мозга - визуальное), а картинку с занесенной снегом дорожкой к дому только правой стороне глаза (ее обработает только левое полушарие, вербализационное), а затем попросить найти изображение, наиболее тесно связанное с увиденным. То правая рука укажет на лопату, а левая - на курицу!! Но когда такого человека спрашивали, почему он выбрал именно эти предметы, он сразу же сочинял правдоподобное объяснение: чтобы расчистить дорогу к курятнику, нужна лопата.
Газзанига называет левое полушарие нашим "толкователем", нацеленным на поиск причин и объяснений даже тогда, когда их быть не может, причем этим причинам и объяснениям придается естественный и интуитивно понятный вид.
Нам становится неуютно, когда что-либо не имеет причины, поэтому наш мозг находит ее тем или иным способом, не спрашивая у нас на это разрешения.В случае сомнений наш мозг выбирает самый легкий путь и поступает так на каждой стадии процесса рассуждений - от формирования умозаключений до обобщений.
Память несовершенна и чрезвычайно подвержена изменениям и влиянию.Наши правдоподобные истории невероятно убедительны, их трудно игнорировать и пересматривать.

Про привычки мышления

Обучение человека во многом обусловлено так называемой ошибкой предсказания награды (ОПН).Когда какое-либо дело оказывается более успешным, чем ожидалось, – «я сделал левый поворот! я не сбил конус!», если мы учимся водить машину, – ОПН приводит к выбросу в мозг допамина (дофамина). Такие выбросы – довольно частое явление, когда мы только начинаем учиться чему-то новому. Отрадные результаты легко увидеть на каждом шагу: мы начинаем понимать, что делаем, наши результаты улучшаются, мы допускаем все меньше ошибок. Каждый достигнутый результат действительно приносит нам некую пользу. Мы не только действуем успешнее (в итоге у нас появляются новые поводы для радости): наш мозг получает награду за учебу и совершенствование. А потом вдруг процесс прекращается. Меня уже не удивляет собственная способность плавно вести машину. ОПН отсутствует. А нет ОПН – нет и допамина. Нет удовольствия. Нет потребности в дальнейшем обучении. Мы достигли удобного плато и решили (как на нейронном, так и на сознательном уровне), что уже постигли все, что нам надо знать. Весь фокус в том, чтобы приучить свой мозг проходить мимо точки немедленного вознаграждения, видеть награду в самой неопределенности будущего. Это нелегко: как уже было сказано, именно неопределенность в будущем мы недолюбливаем. Гораздо удобнее пожинать плоды сразу же, ловить допаминовую волну и наслаждаться последствиями ее воздействия. Инерция – мощная сила. Все мы рабы привычек, и не только наблюдаемых, таких, к примеру, как привычка включать телевизор, едва после работы мы входим в гостиную, или проверять содержимое холодильника, но и мыслительных привычек мышления, предсказуемых циклов, при которых мысль движется по заведомо известному пути. От привычек мышления избавиться трудно. Одна из самых действенных сил, влияющих на выбор, – эффект умолчания, склонность выбирать путь наименьшего сопротивления, довольствоваться тем, что находится перед нами, если этот вариант достаточно приемлем.
Прежде мы уже говорили о разнице между кратковременной и долговременной памятью, о той информации, которую мы храним лишь некоторое время, а потом забываем, и о той, которую отправляем на постоянное хранение на свой «мозговой чердак». Последняя имеет две разновидности (хотя точные их механизмы еще только предстоит изучить): декларативная, или эксплицитная, память, и процедурная, или имплицитная, память. Первую можно представить себе как подобие свода энциклопедических знаний о событиях (эпизодическая память), или фактах (семантическая память), или же о других вещах, которые мы можем вспоминать эксплицитно, то есть в явном виде. Каждый раз, когда мы узнаем что-нибудь новое из этой категории, мы можем сохранить полученные сведения как отдельную, особую статью в нашей энциклопедии. Когда нам требуется обратиться к этой конкретной статье, мы можем перелистать страницы энциклопедии и, если мы правильно записали информацию и чернила не выцвели, извлечь ее из памяти. А если что-то нельзя записать как таковое? Если речь идет о каком-то чувстве или умении? Тогда мы переходим в сферу процедурной, или имплицитной, памяти. В сферу опыта. Здесь все не так просто, как в случае со статьей из энциклопедии. Если я спрошу об этой информации напрямик, возможно, вы не сумеете мне ответить, мало того, ущерб будет нанесен самой информации, о которой я спросила. Эти две системы не являются полностью обособленными, они довольно плотно взаимодействуют, но для наших целей удобнее представлять их себе как два отдельных, предназначенных для двух разных типов информации хранилища на нашем «чердаке». Оба находятся в одном месте, но мы неодинаково сознаем их и имеем к ним неодинаковый доступ. Вдобавок можно переходить от одного хранилища к другому, не вполне сознавая, что делаешь. Сравним происходящее с обучением вождению автомобиля. Сначала вы в явном виде запоминаете все, что вам требуется сделать: повернуть ключ, поправить зеркала, вывести машину со стоянки, и т. д., и т. п. Вам приходится осознанно выполнять каждый этап. Но вскоре вы перестаете думать об этих этапах. Они входят в привычку. И если я спрошу вас, что вы делаете, возможно, вы даже не сумеете ответить мне. Вы перешли от эксплицитной памяти к имплицитной, от активного знания к привычке. А в сфере имплицитной памяти сознательно совершенствоваться, проявлять вдумчивость и находиться в настоящем гораздо труднее. Придется приложить больше усилий, чтобы поддерживать тот же уровень внимательности, какой был, когда вы только начали учиться.
Привычки полезны. Больше того – привычки необходимы. Они обеспечивают нам когнитивную свободу, возможность обдумывать более масштабные стратегические вопросы вместо того, чтобы беспокоиться о рутинных мелочах. Они нам позволяют мыслить на более высоком уровне и в совершенно другой плоскости, чем нам бы пришлось, не будь их у нас. В опыте заключена огромная свобода и масса возможностей. С другой стороны, привычка опасно близка к бездумности. Когда что-то начинает даваться легко и машинально, очень просто вообще перестать мыслить. Наш непростой путь к приобретению холмсовских навыков мышления характеризует целеустремленность. Мы сосредоточены на получении будущей награды, которую обещает нам умение мыслить вдумчиво, действовать успешнее, делать более компетентный и основательный выбор, управлять своим разумом вместо того, чтобы подчиняться ему. Навык же как таковой имеет противоположную направленность. Под действием привычек вдумчивый, мотивированный мозг, работающий по системе Холмса, превращается в бездумный, легкомысленный мозг ватсоновского типа, со всеми его предубеждениями и эвристикой, этими скрытыми силами, которые влияют на наше поведение так, что мы об этом даже не подозреваем. Мы перестаем замечать это, а в результате теряем способность уделять происходящему должное внимание.
Великие не успокаиваются и не становятся самодовольными. В этом, в сущности, и состоит секрет Холмса. Ему не нужно, чтобы кто-нибудь разъяснял ему суть научного дедуктивного метода, который он изобрел сам, тем не менее он постоянно заставляет себя узнавать больше, действовать лучше, совершенствоваться, браться за новые дела, вставать на точку зрения или применять подход, к которым никогда раньше не обращался. Отчасти это подразумевает постоянное взаимодействие с Ватсоном, который бросает Холмсу вызов, стимулирует, вынуждает никогда не принимать свое мастерство как должное. Кроме того, многое определяет выбор дел. Напомню, что Холмс берется далеко не за каждое расследование, а лишь за те, которые вызывают у него интерес. Этот нравственный кодекс весьма замысловат. Холмс раскрывает преступления не только для того, чтобы снизить преступность, но и чтобы устроить очередное испытание своему мышлению. Заурядный преступник для этой цели не годится.
И нам тоже следует подавить в себе стремление уклоняться от сложных дел или поддаться утешительной мысли, что мы уже раскрывали преступления, уже справлялись с трудными задачами. Вместо этого мы должны принять вызов, даже если отклонить его гораздо проще. Только в этом случае мы сможем на протяжении всей жизни пожинать плоды холмсовского мышления.

книжки про американских глухих

интересно, Смотрю сейчас раздел курса "Understanding the Brain: The Neurobiology of Everyday Life" Чикагского университета про слух, автор прочитала аж 6 книжек (!) про разные истории людей с разной степенью потери слуха, 4 из них от глухих, которые обучались в устной концепции, и только 2 - про тех, кто учился жестами. Пегги Мейсон объясняет это тем, что американский жестовый язык не имеет ничего общего с английским (!!) - ни в грамматике, ни в словаре. Это два разных языка. И поэтому жестовым американцам так сложно выучить английский.
Вот эти книжки (я бы тоже почитала, если честно). Жестовые: A Loss for words, автор Лу Энн Уокер. Написала одна из трех детей глухих родителей, очень интересно именно про американский жестовый язык рассказывает.
И еще Train Go Sorry, Leah Hager Cohen - ее отец учился в глухой школе в Нью-Йорке.

Missed Connections, автор Barbara Stenross - про оглохшего человека в старости - как он чувствует эту потерю, что переживает при этом.

Deafness, David Wright - оглох в 7 лет, читал по губам.
What's That Pig Outdoors?, Henry Kissor - глухой с рождения, журналист.
Rebuilt, Michael Chorost -слабослышащий, в 30 лет оглох и ему поставили кохлеарный имплант, ему было тяжело воспринимать звуки.