July 4th, 2016

еще тургеневская мать

А какие нежные были изначально отношения Тургенева с матерью! Он на руках носил ее слушать Ференца Листа (у нее были больные ноги). И ее поздравляли с таким внимательным и любящим сыном. А она распорядилась пересадить шпанские вишни и сливовые деревья ренклод поближе к дому, чтобы она любовалась тем, как Ванечка кушает его любимые фрукты...
Почему же поссорились? Почему мама не хотела видеть сыновей?
Советская книжка утверждает, что из-за крепостного права. Цитата из Житовой: "А ты, maman, подумай сама, каково человеку жить постоянно под таким страхом. Представь себе всю жизнь страх и один страх. Деды их, отцы их, сами они все боялись, наконец дети и те обречены на то же!"
И говорит матери, что считает недопустимым, что крепостного считают предметом, "который можно передвигать, разбивать, уничтожать.."
Все это прекрасно и очень здорово, но почему же этот ненавистник крепостного права покупал девку Феоктисту для своего услаждения, пускай и за 700 р? И наверняка не первую и не последнюю.
В общем, скорее всего, все дело в дарственных. Варвара Петровна не хотела делить имущество между сыновьями (книжка ее за это порицает). Она сделала им дарственные на части имцщества, но не оформила юридически, так что это были ппосто бумажки. И Ванечка этим возмутился. "Мне брата жаль! За что ты его сгубила? Ты заставила его бросить службу, переехать сюда с семьей. Но ведь он тпм жил, своими трудами, и был сравнительно спокоен. А тут со дня его приезда ты постоянно его мучаешь, не тем, так другим".
Ну и тут Варвара Петровна закричала, что дети ее не любят, что и они против нее. И больше нет у нее детей. И бросила со стола любимый портрет сына.

Филарет Московский

Творческое слово- есть адамантовый мост,перекинутый над двумя безднами-над бездной непостижимости Бога и над бездной нашего собственного ничтожества."
Какой же удивительный человек святитель Филарет Московский! Поражаюсь его эрудированности, его фантастической работоспособности. Тому что он всегда говорил всем правду и при этом - никогда не сказал ни о ком дурно и никого не обидел.
А скольким людям он помог!! Об этом я и пишу.
Два человека в России тогда знали библейский иврит - он и священник Герасим Павский.
Еще в юности он обожал читать книги, и до старости это было одной из его главных отрад. Он писал отцу, которого нежно любил: "Папенька, хлеба сейчас трачу осьмушку в день, потому что все экономлю. Зато купил себе Канта".
Канта на немецком языке- а стоили такие книги очень дорого.
Только жаль, сто он был масоном :(
Но он всегда проповедовал лишь то, что он исповедовал. Поэтому его слово обладало таким весом. Его уважали и цари, и крестьяне.
Про стихотворный диалог с Пушкиным я уже писала.
Твоим огнем душа согрета
Отвергла мрак земных сует
И внемлет арфе Филарета
В священном ужасе поэт.

Пушкин к очень немногим людям прислушивался, как к Филарету. И хотя тогда он был фигурой довольно-таки ничтожной- писака, какой-то сочинитель. Но святитель Филарет прекрасно понимал масштаб личности поэта.
Удиаительный человек.
Святой Филарет, моли Бога о нас!

дуэль и смерть Пушкина - интересно у Соловьева

Соловьев, рассматривая понятие судьбы как таковое, отмечает: «В первом случае понятие судьбы сливается с ходячим понятием о природе, для которой равнодушие служит обычным эпитетом:

И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.

Во втором случае, говорится о судьбе, как о враждебной силе, - понятие судьбы сближается с понятием демонического, адского начала в мире, представляется ли оно в виде злого духа религиозных систем или в виде безумной мировой воли, как у Шопенгауэра.» Далее философ отмечает, что есть люди и явления, на которых действие судьбы особенно явно и ощутительно; их прямо и называют роковыми и фатальными, и, конечно, на них нам всего легче рассмотреть настоящую сущность этой превозмогающей силы. Соловьев уверен в существовании «третьего взгляда», когда роковые события объясняются с точки зрения истины. Острее всего такое впечатление дыхания судьбы производила на русского философа смерть Пушкина. Его роковая смерть в расцвете его творческих сил казалась ему вопиющей неправдою, нестерпимою обидой, понятие рока и Божественного Провидения вступали в противоречие. Соловьев высказывает предположение о том, что поэт окончил свое существование сообразно своей же собственной воле. Исследуя, пользуясь новейшими для своего времени публикациями, жизнь русского гения, наш философ отмечает огромное расхождение у Пушкина житейского опыта с тем идеалом жизни, который открывается вере, философскому умозрению творческому вдохновению. Соловьев видит три возможных исхода из этого противоречия: первый – можно раз и навсегда отречься от идеала, это нравственный скептицизм; второй – донкихотство, при котором идеальные представления до такой степени овладевают человеком, что он совершенно искренне или не видит противоречащих им фактов, или считает эти факты за обман и призрак; третий – можно назвать практическим идеализмом, когда, не закрывая глаза на дурную сторону действительности, замечать в том, что есть, настоящие зачатки того, что должно быть. Пушкин, по мысли Соловьева, не был ни мизантропом, ни Дон-Кихотом, ни практическим идеалистом. Он видел противоречие, и, с непостижимой легкостью мирился с ним. Об этом говорит факт, подмеченный философом: А.П.Керн в стихотворении поэта названа «гением чистой красоты», а частном письме – «вавилонской блудницей». В Пушкине, по его собственному свидетельству, было два разных человека: вдохновенный жрец Аполлона и ничтожнейший из ничтожный детей мира сего.

Вместе с Вл.Соловьевым мы в который раз всматриваемся в последние дни жизни поэта; однако философ делает неожиданный вывод о том, что «если Пушкин был тут «невольником», то не «невольником чести», как назвал его Лермонтов, а только невольником той страсти гнева и мщения, которой он весь отдался». Во время дуэли, когда секунданты подошли к раненому поэту, он поднялся и с гневными словами: «Подождите, у меня хватит силы на выстрел!»,- недрожащею рукой выстрелил в своего противника и слегка ранил его. Вывод Соловьева звучит так: «Пушкин убит не пулею Геккерна, а своим собственным выстрелом в Геккерна». Последуем дальше за мыслью русского философа. По мысли Соловьева, Пушкин пережил в отпущенные ему три дня агонии, духовное возрождение. Свидетельства современников подтверждают это предположение философа. «Особенно замечательно то,- пишет В.А.Жуковский,- что в эти последние часы жизни он как будто сделался иной: буря, которая за несколько часов волновала его душу неодолимою страстью, исчезла, не оставив в ней следа; ни слова, ни воспоминания о случившемся». Когда его товарищ и секундант Данзас,- рассказывает кн. Вяземский,- желая выведать, в каких чувствах умирает он к Геккерну, спросил его: не поручит ли Пушкин ему чего-нибудь в случае смерти касательно Геккерна, «требую,- отвечал поэт,- чтобы ты не мстил за мою смерть; прощаю ему и хочу умереть христианином».

Вывод Соловьева поразителен: «Окончательное торжество духа в нем и его примирение с Богом и с миром примиряют нас с его смертью: эта смерть не была безвременною». По мнению философа, дуэль Пушкина не была досадной внешнею случайностью: он сознательно принял свою страсть за основание своих действий. П.А.Вяземский отмечал также в одном из своих писем: «Ему нужен был кровавый исход». Послушаем далее Соловьева: «При том исходе дуэли, которого бы желали иные поклонники Пушкина, поэзия ничего бы не выиграла, а поэт потерял бы очень много: вместо трехдневных физических страданий ему пришлось бы многолетней нравственной агонией достигать той же окончательной цели: своего духовного возрождения». Соглашусь с удивительным философом: Пушкин-убийца уже не Пушкин. Поэзия,- добавляет Вл.Соловьев,- сама по себе, не есть ни добро, ни зло: она есть сияние и цветение духовных сил: добрых или злых. Поэзия Пушкина не могла быть сиянием или цветением ада, «цветами зла»; а возвести свою поэзию на новые вершины добра убийца Геккерна уже не смог бы. Пушкину оставался или путь внутреннего перерождения, или путь жизненной катастрофы. Поэт отказался от первого пути, и, тем самым, избрал второй.

Вывод философа таков: «Вот вся судьба Пушкина. Эту судьбу мы по совести должны признать, во-первых, доброю, потому что она вела человека к наилучшей цели – к духовному возрождению, а во-вторых, мы должны признать ее разумною, потому что цели своей она достигла самым простым и прямым способом». Судьба не есть произвол человека, но она не может управлять человеческой жизнью без участия собственной воли человека, Судьба, по мысли Соловьева, это соединение двух сил – высшего добра и высшего разума, а если так, то «темное слово «судьба» лучше нам будет заменить ясным и определенным выражением – Провидение Божие». Этому выводу, сделанному русским философом, удивительным образом соответствуют слова, адресованные митрополитом Филаретом живому Пушкину:

Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана,
Не без воли Бога тайной
И на казнь осуждена.

http://www.meotida.orc.ru/rus/doc/article15.htm

(no subject)

Вот только сейчас закончила текст про святителя Филарета. Слава Богу, что вообще сделала. Тугодумка я -- Медленно очень все делаю, быстро получается лишь лажа.
Бывают такие, которые пишут быстро и хорошо, и это здорово. Но я не такая, что ж теперь поделать.

Любовь мерзкой жабы

знаете ли вы, что Репин рисовал истекающего кровью царевича с писателя Гаршина?
Мне очень запомнился образ безобразной жабы из сказки Гаршина (более известная у него "лягушка-путешественница").
Это мерзкое создание могло чувствовать в качестве любви и нежности только желание поглотить любимое существо.
"Когда она в первый раз увидела цветок своими злыми и безобразными глазами, что-то странное зашевелилось в жабьем сердце. Она не могла оторваться от нежных розовых лепестков и все смотрела и смотрела. Ей очень понравилась роза, она чувствовала желание быть поближе к такому душистому и прекрасному созданию. И чтобы выразить свои нежные чувства, она не придумала ничего лучше таких слов:
- Постой, - прохрипела она, - я тебя слопаю!"
Как же это ужасно быть такой жабой.
Вспоминается сразу бабушка из Похороните меня за плинтусом. Она тоже не умела по-другому любить своим изуродованным сердцем.