September 13th, 2015

Достоевский дружил с яркими, умными, неординарными женщинами: Софья Ковалевская

единственный гений, который умел дружить с женщинами - это Достоевский. Вот невозможно представить Толстого- друга дамы или Пушкина.
А Достоевский очень даже. И что интересно: он всегда терпеть не мог феминисток, нигилисток, но притягивало его именно к эмансипированным женщинам, к ярким личностям, неординарным.
Сестра Апполинарии Сусловой, так измучившей его и давшей столько материала для его жестоких, злых, бессердечных героинь, Надежда Суслова, была первой женщиной-врачом в России и сыграла крупную роль в истории высшего женского образования. Достоевский дружил с ней, поверял ей свои сердечные невзгоды, восхищался ее моральными и умственными качествами: "это редкая личность: благородная, честная , высокая".

Именно Надежде он писал об ее сестре, Аполлинарии: "Прибавлю, собственно для Вас, еще то, что Вы, кажется, не первый год меня знаете, что я в каждую тяжелую минуту к Вам приезжал отдохнуть душой, а в последнее время исключительно только к Вам одной и приходил, когда уж очень, бывало, наболит в сердце. Вы видели меня в самые искренние мои мгновения, а потому сами можете судить: люблю ли я питаться чужими страданиями, груб ли я (внутренно), жесток ли я?
Аполлинария — больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства в уважение других, хороших черт, сама же избавляет себя от самых малейших обязанностей к людям. Она колет меня до сих пор тем, что я не достоин был любви ее, жалуется и упрекает меня беспрерывно, сама же встречает меня в 63-м году в Париже фразой: «Ты немножко опоздал приехать», то есть она полюбила другого, тогда как две недели тому назад еще
горячо писала, что любит меня. Не за любовь к другому я корю ее, а за эти четыре строки, которые она прислала мне в гостиницу с грубой фразой: «Ты немножко опоздал приехать».
Я многое бы мог написать про Рим, про наше житье с ней в Турине, в Неаполе, да зачем, к чему? к тому же я Вам многое передавал в разговорах с Вами.
Я люблю ее еще до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить ее. Она не стоит такой любви.
Мне жаль ее, потому что, предвижу, она вечно будет несчастна. Она нигде не найдет себе друга и счастья. Кто требует от другого всего, а сам избавляет себя от всех обязанностей, тот никогда не найдет счастья.
Может быть, письмо мое к ней, на которое она жалуется, написано раздражительно. Но оно не грубо. Она в нем считает грубостью то, что я осмелился говорить ей наперекор, осмелился выказать, как мне больно. Она меня третировала всегда свысока. Она обиделась тем, что и я захотел наконец заговорить, пожаловаться, противоречить ей. Она не допускает равенства в отношениях наших. В отношениях со мной в ней вовсе нет человечности. Ведь она знает, что я люблю ее до сих пор. Зачем же она меня мучает? Не люби, но и не мучай."
Еще одна интересная история: желание жениться на Анне Корвин-Круковской. Это была молодая деыушка, мечтавшая стать писательницей и жить своим трудом. Ее увлекали идеи свободы, женского равноправия и социального прогресса, она была всецело предана воззрениям русских радикалов и французских социалистических мыслителей. Ее сестре, Софье, шел 16-й год: она не отрываясь слушала оживленные монологи известного писателя. Софья без памяти влюбилась в необычного визитера. Эта девочка, так увлекшаяся Достоевским, стала впоследствии одной из самых знаменитых русских женщин, ученой и профессором математики, и ее имя-- Софья Ковалевская-- разнеслось по всему миру.

Она прожила долгую и очень насыщенную жизнь, всегда помнила о своей ранней привязанности, поддерживала знакомство с ФМ, считала себя его другом и до самой смерти сохранила к нему живое дружеское чувство.
Но с ее сестрой, Анной, ничего не получилось. Как она говорила: "Ему нужна совсем не такая жена, как я,его жена должна совсем посвятить себя ему, всю свою жизнь отдать, только о нем и думать. А я этого не могу, я сама хочу жить."

Через 4 года в Париже она вышла замуж за французского революционера Виктора Жаклара, принимала участие в коммуне 1871г, затем переехала с мужем в Россию. Ее левые убеждения не помешали ее дружбе с Достоевским. Они часто виделись с ним и его семьей. он любил беседовать с ней и охотно бывал у нее. Одно лето они провели бок о бок в Старой Руссе, и тогда он заходил к ней чуть ли не ежедневно.
А жену, которая всю свою жизнь ему отдала и посвятила всю себя, он нашел в Анне Григорьевне Сниткиной. О ней я напишу позже.

Год в Провансе: казалось, мы едим солнечный свет

я же почти дочитала A year in Provence, осталось пару страниц- наконец-то!
Чтиво непритязательное, мне усложняет восприятие недостаточное знание английского. и почему-то легче не становится со временем :((
Поэтому процитирую по-русски: "Когда мы жили в Англии, оливковое масло считалось почти что предметом роскоши и шло только на заправку салатов и приготовление домашнего майонеза. В Провансе мы покупали его пятилитровыми бидонами и использовали постоянно: на нем жарили, в нем мариновали козий сыр и красные перцы и хранили трюфели. Мы макали в него хлеб, поливали им зеленые листья салата и даже использовали его для профилактики похмелья (одна столовая ложка оливкового масла, принятая перед употреблением алкоголя, обволакивает желудок и спасает его от разъедания чересчур большим количеством молодого розового вина). Мы пропитались оливковым маслом, будто губки, и постепенно научились разбираться в сортах и оттенках вкуса. Мы стали капризными и придирчивыми и никогда больше не покупали масло в магазинах, а только на фабрике, непосредственно у производителя. Поэтому в экспедицию за маслом я отправился с таким же энтузиазмом, как в набег на очередной виноградник."
"Мы попробовали масло перед обедом, опуская в него куски хлеба, натертые мякотью помидора. Казалось, мы едим солнечный свет."
И вот это про фуа-гра: "Гвоздь праздничного меню как-то холодным утром доставил наш друг, у которого имелись родственники в Перигоре. Это была целая гусиная печень, сырая и потому стоящая лишь треть цены готового продукта. Нам оставалось только приготовить ее и нашпиговать трюфелями.
Мы открыли коробку. Наверное, предыдущий владелец размерами напоминал небольшой самолет, потому что печень была просто огромной — плотная, темно-желтая масса, не поместившаяся в моих ладонях, когда я переносил ее из коробки на кухонный стол. В точности следуя инструкциям нашего друга, я разрезал ее на куски и затолкал в стеклянные банки, а потом дрожащими пальцами засунул туда же кусочки трюфелей. Ощущение было такое, словно я утрамбовывал в банку живые деньги."