March 14th, 2015

(no subject)

Капец, как расстроилась: позвонила мамашка ребенка из илюхиного класса, они после этого года уходят в другую школу :(( жаль, что уходят, нормальный был парень, но главное, что жаль- если не найдут ребенка на замену, наш класс будут объединять со вторым классом "Б" :( детей будет больше, учителей меньше, дети в "Б" сложнее, вообще не говорящие...

У меня ощущение с современным российским образованием (любым, и коррекционным в частности), будто я с детьми на ледоходе нахожусь, прямо посреди реки. Только что читала, что в Кронштадте были такие отчаянные люди, которые за плату перевозили по подвижному льду спешащих пассажиров, назывались такие сумасшедшие "пасачи".
“Отчаянные кронштадтские «пасачи» брались перевозить на каюках почту и спешащих пассажиров, рискуя иногда жизнью.
Человека четыре «пасачей» с пешнями в руках, с веревочными лямками от каюка бегут по льду, где он еще держит. Вот встретилась майна, они с ходу спускают каюк в воду, сами бросаются в него и переплывают чистую воду. Иногда валятся в нее по горло, но это их не смущает: в Ораниенбауме они выпьют водки, обсушатся и двинутся обратно”

( From: Владимир Иосифович Пызин. “Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX— XX веков; Записки очевидцев.”).

Но я-то совсем не пасач, не отчаянная, по подвижному льду бегать не умею и боюсь. А все двигается беспрестанно, все меняется, и куда мне моего ребенка в этих подвижных льдах засунуть, я ума не приложу :(

Закопалась в архиве

Трубка гудела как-то назойливо; казалось, ей просто нравилось так медленно и важно выпевать: "пиииип, пиииип". Она даже потрогала телефон-- вдруг, там что-то сломалось: ей всегда представлялись ненадежными эти плоды прогресса. Трудно представить, что ты просто трогаешь какие-то кнопки здесь, а за тысячи километров от тебя звенит извечная Олежкина тарахтелка. "Алё",- вдруг прозвучал его голос. "Алё",- требовательно повторил он, и она ответила так обыденно: "привет". Он не узнал ее: он не ждал ее звонка. "Как ты?"-- говорила она взволнованно, а он растерянно и вежливо отвечал: "нормально". Потом помолчав, наконец выдал: "а кто это?" Она сглотнула: "это я, Светка", чуть не назвав фамилию... "А, Светка, привет, какими судьбами?" Он еще что-то говорил таким же приветливо-удивленным тоном, но она не слушала: она чувствовала, что что-то не так, и это тревожное ощущение разливалось по комнате, переливаясь и густея, заставляя ее взглядом искать сигареты, чтоб не так сильно стучали зубы... О этот мерзкий телефон, увидеть бы его лицо, глаза! Она представила, как он зажимает трубку между ухом и плечом, закрывает дверь, чтобы не услышала мать, проводит рукой по волосам и улыбается, все время улыбается и говорит. Он умеет заполнять это драгоценное телефонное время-- по крайней мере, раньше умел. Две-три минуты казались ей жизнью: не важно, что он говорил, но его тон, интонация,-- она могла поклясться, что знает, о чем он сейчас думает! А теперь.. Он что-то спрашивает, она машинально отвечает-- к чему все это? Она никогда не станет устраивать сцен, выяснять отношения: она так и не научилась говорить с надрывом красивые слова о менее красивых чувствах. Это не было нужно: они просто иногда виделись, когда он приезжал к ней, болтали о всякой ерунде, как малые дети, наслаждаясь свободой выбора, а потом их бросало друг к другу-- она никогда не спрашивала его ни о чем. Она знала, просто знала, что что так будет всегда. Она нужна ему, а он ей, потому что им хорошо вместе, и зачем же что-либо менять? Но что-то изменилось само собой: все-таки коварное время, сговорившись с расстоянием, устроило ей ловушку, и она теперь беспомощно наблюдает, как между ними ширится пропасть. Она всегда так мило отмахивалась от первых грозных признаков: "Через месяц? Хорошо! Через два? Я успею похудеть к твоему приезду!"
Это была игра, нет, заигрывание с беспощадными каменными идолами. Она знает, как это будет: она уже видит этот шаблонный разговор на кухне в обществе бутылки вина и пачки сигарет. Он будет курить, тянуть фразы, прятать глаза, неловко молчать -- ей это будет просто неприятно, но она будет слушать, ведь он будет стараться. Она покивает головой, покурит, грустно помолчит -- но не слишком грустно, чтобы он не чувствовал себя виноватым. А он будет приводить веские доводы, убеждать, доказывать, разъяснять причины того, почему он предает и разрушает то, что есть. А зачем? Ведь и так все ясно. И не нужно этих слишком серьезных разговоров -- они не по ней. Проще только чмокнуть в щечку со словами: "встретимся как-нибкдь в другой жизни" и улыбнуться друг другу тепло и понимающе. И все, больше ничего не надо. Ведь то, что происходит, не прикроешь умными словами и красивыми позами. Не надо и пытаться, все равно не выйдет.
Нет, она не будет плакать, не будет кидаться к подружкам с воплями "все мужики козлы". Она просто пару раз замрет на скамейке в парке - в самом тенистом и нелюдимом уголке. И не будет укрываться от ветра и дождя, просто будет долго-долго сидеть как птичка, нахохлившись.
Она поставит на свой оптимизм и легкомыслие и несомненно выиграет. Просто это страшно: еще одна ниточка порвалась в этом холодном мире. И дело вовсе не в телефонном кабеле..
17-18.06.1998 ночь

закопалась в архиве-2

... я опять хмурюсь и вытираю заблестевшие глаза. Иногда приступы безнадежности предательски настигают меня -- в самую темную и заспанную ночь, и я обессиленно сажусь в кровати, полностью залитая отчаяньем и опутанная тоской. И ничего нельзя возразить или доказать -- просто завтрпа будет новый день, и все будет по-другому: я вновь задвигаюсь в ритме радио в наушниках. Опять будут течь дела, мимо мелькать лица и двери, а сейчас... Я упорно пялюсь в огромную бездну столицы, замершую в глубоком сне, похожем на смерть. Горят огни в дрожащем желтоватом мареве; все такое большое и равнодушное, прямоугольное, чернеющее, а я стою - одинокая маленькая фигурка в незашторенном огромном окне. Я одна около этой огромной прикорнувшей пропасти. Наверное, все-таки я обзаведусь крыльями. Я расправлю их -- длинные, сильные, упорные, и ветер будет холодить мое разгоряченное лицо, когда я полечу в ночь. Это будет потом обязательно, а пока мне так страшно и сиротливо.
А ты полетишь со мной купаться в серебристом лунном молоке?
24.09.1998 ДАС

закопалась в архиве-3

и тогда он с отчетливой ясностью понял: где бы он ни находился, куда бы ни спешил, какие бы пейзажи ни проносились мимо его усталого взгляда, сколько бы часов, дней, лет ни отделяло его от встречи -- его всегда будет неодолимо тянуть туда, к этому теплому существу, в котором бьется маленькое, упорное сердце. И единственное счастье, которое даровано ему щедрейшей судьбой: зарываться в ее волосы, ловить ее лепетанье, чувствовать, как дрожат ее коленки. Ради этого он будет жить и странствовать -- ради того, чтобы вернуться. И он почувствовал себя мудрым и нелепым, и засмеялся...