Все ушли, а я останусь (mashutka_alfi) wrote,
Все ушли, а я останусь
mashutka_alfi

ЛЕв Львович Толстой на голоде в Самарской губернии

вообще жалко, конечно, Льва Львовича. Столько в нем было заложено, мог стать добрым, хорошим человеком. Но... не вышло :(
История работы Льва Львовича на голоде в Самарской губернии вызывает смешанные чувства… С одной стороны – глубокую симпатию к сыну Толстого. Все старшие сыновья писателя поработали на голоде. Илья – как помещик в Чернском уезде Тульской губернии, Сергей – как земский начальник того же Чернского уезда, где находилось его имение Никольско-Вяземское… Но только Лев Львович поплатился за это физическим, а главное – душевным здоровьем.
С другой стороны – участие отца и сына в борьбе с голодом наглядно обнаружило разницу их характеров. Толстой-старший как будто делал свое дело с отвращением. Тем не менее, оно принесло ему очевидную духовную пользу. И всё, что делал Толстой, приносило ему духовную пользу. Так была устроена его внутренняя система. А молодой Лев, повторяя поступки отца, приходил к духовному результату, который даже невозможно в точности определить. Понятно одно: работа на голоде духовно закалила Толстого-отца и… надломила Толстого-сына.
«Этот поступок, – пишет он своих воспоминаниях, – почти стоил мне жизни и был главной причиной наступившей после этой зимы многолетней моей болезни».
Беда была не в том, что он подражал отцу. Подражали отцу скорее дочери. Но они и понимали ограниченность своих возможностей. Им и в голову не приходило состязаться с отцом. Не думали об этом и старшие сыновья Сергей и Илья. А Лев Львович, как бабочка на огонь, стремился к образу «второго Льва Толстого», который, по-видимому, зародился в его душе еще в ранние годы.
Толстой-отец пришел к борьбе с голодом не спеша, медленно раскачиваясь и сомневаясь, обкатывая в душе все за и против. И, наконец, поступил как раз против.
Да, он начинает помогать голодным, руководимый непосредственным нравственным чувством, а не головными идеями. Но и в этом была своя стратегия и тактика. Да, он отправляется в Бегичевку, понимая, что по своим убеждениям совершает грех. Но это-то ему и нужно! Он не святой, он грешный. Как отец Сергий в его будущей повести. При этом его поступок упрочивает образ «святого Льва» в сознании общества. Но и это идет ему в духовную пользу! Попробуй-ка выстоять против тщеславия. Попробуй-ка – по совести – делать хорошее дело, которое служит твоему возвеличиванию и не поддаваться гордости!
Толстой-сын бросается в дело помощи голодным, как в омут. И нельзя понять, что им при этом движет. Сострадание к народу? Возможность под благородным предлогом оставить университет? Желание состязаться с отцом? Скорее всего, все эти чувства вместе. Но какое было главным? Мы никогда этого не поймем. Сам Лев Львович этого не понимал.
хочет поступать, как отец и сестры. И он решается действовать один. Показать свой характер. Испытать себя. Еще до переезда Софьи Андреевны с младшими детьми в Москву на зиму он предупреждает мать почтовой карточкой: «…поеду в Самару. Я сделаю это во что бы то ни стало…»
Этим он тоже, как отец, решает в том числе и свои личные проблемы. Бежать, бежать! Во что бы то ни стало куда-нибудь бежать! Как князь Оленин в повести отца «Казаки».
«Он стремится всеми силами куда-то, – пишет Софья Андреевна мужу, – и почему-то ему кажется, что в Самаре он может что-то сделать. Впечатление то, что учиться он в университете, главное, не хочет, а, может быть, и не может, что ему нужны впечатления и разнообразие их. Поездка его совершенно неопределенная… Просил он 200 рублей, стало быть только на дорогу и на прожитье. Сам он весел, как будто доволен всем, и мне очень жаль, что он уезжает; он единственный у нас элемент возбуждающий, веселящий и имеющий влияние на мальчиков».
О чем он думал, когда отправлялся на голод с двумястами рублями? Ведь еще из летней поездки в самарское имение он мог представить себе масштабы грядущей катастрофы. Впрочем, и отец поехал в Бегичевку со скудным стартовым капиталом. Но у отца были помощники – дочери и большая семья Раевских. В Бегичевке к приезду Толстых уже были открыты первые народные столовые… А Лев Львович помчался в голую степь один-одинешенек с неотчетливыми мыслями о том, как спасать голодных и даже как он сам проведет зиму в заснеженной степи. «Он отбивался от всего и ничего не хотел брать», – вспоминала Софья Андреевна. Вообще в поездке было что-то невзаправдашнее. Он даже не стал выходить из университета, взял месячный отпуск.
понимал, что не ровня своему отцу. Отцу деньги и хлеб дадут, а ему – нет. Жарким летом, когда он посетил самарское имение перед поездкой по стране, весь ужас предстоящей зимы еще не так бросался в глаза. Но теперь это была не Россия, а какая-то внутренняя Индия или Африка, где племя людей было предоставлено само себе на очевидное вымирание. Это была не Бегичевка, где просвещенный помещик Раевский со своим другом великим писателем Толстым открывал столовые. Где по меркам самарских степей до Москвы было рукой подать и где поблизости были губернии, не до такой степени затронутые неурожаем. Где для мужиков был возможен отхожий промысел, извозчиками или грузчиками в Москве. Здесь же воистину – от колоса до колоса не слышно было человеческого голоса. До Бога высоко, до царя далеко.
Только 17 ноября 1891 года император Александр III распорядился учредить Особый Комитет для помощи нуждающимся (слова «голод», «голодающие» высочайше публично не произносились) в неурожайных местностях под председательством наследника цесаревича. Хотя о том, что грядет «печальный год», министр финансов Вышнеградский предупреждал его уже в ноябре 1890 года.[28]
К счастью Льва Львовича, губернатором Самары был Александр Дмитриевич Свербеев, «просвещенный консерватор» и знакомый Толстых. Он любезно принял Льва Львовича, «но когда узнал, что я приехал с крайне жалкими средствами, выразил сомнение, чтобы я мог что-либо существенное сделать с моими несчастными двумя сотнями рублей…»
В тот же день он посетил базар, где возле хлебной лавки стояла толпа крестьян. «Многие покупали хлеб; другие стояли подле, завистливо смотря на счастливцев… Некоторые из покупавших хлеб тут же принимались его есть. Я подошел к лавке и купил несколько фунтов хлеба, чтобы подать мужикам и бабам, показавшимся мне особенно жалкими. Но не успел я сделать этого, как толпа народа окружила меня, прося и ей купить хлеба. Я стал покупать и раздавать – пока не удовлетворил многих».
Так первый поступок сына Толстого на голоде обнаружил его полную неопытность в этом деле. Он совершил именно то, против чего восставал его отец. Он стал раздавать хлеб попрошайкам, потратив на это свои и без того «жалкие средства».
На хуторе знакомого помещика Бибикова, где временно остановился Лев Львович, его приняли как посланца небес. Сам Бибиков уже отчаялся раздавать милостыню народу. Сколь бы щедро он ее ни раздавал и сколько бы ни кормил нищих на своей кухне, прокормить всех было невозможно. Приезд нового «господина» взбудоражил всю округу! «На хуторе Б. день и ночь стояла толпа голодающих; не успел я приехать, как дом был окружен ими. Но разговоры с ними отложили до утра. Тем не менее, всю ночь, которую я почти не спал, слышны были голоса под окнами, просившие нараспев милостыню: “Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, подайте Христа ради!”
Но город не мог прокормить всю губернию. Основной статьей «промысла» становилось нищенство. Но как нищенствовать здоровым мужикам? Главной «рабочей силой» оказывались дети, которые кормили… отцов. «У Андрюшки, – пишет Лев Львович об одном таком ребенке, – был отец, здоровенный мужчина, спавший на печке всю голодную зиму и заявивший, что он никуда с печки не тронется потому, что всё равно работы нет…»
Так Андрюшка стал виртуозом нищенства, искусством которого кормилась вся семья.
Во время работы на голоде Лев Львович пришел к идее, которая была противна взглядам отца:
«…в первый раз я понял силу и могущество нашей церкви, ее деятельность и значение, понял до какой степени народ наш крепко слит с ней».
Интересно, что столовыми, которые он открывал в самарской степи, в основном заведовали священники. Вообще, с местным священством у него наладились самые теплые отношения.
Льву Львовичу в это время исполнилось двадцать два года. Молодой и неопытный, он оказался один на один с гигантской массой страдающего народа, который стекался в Патровку из всех деревень, куда дошел слух о «добром барине». То, что он видел на хуторе Бибикова, повторялось возле его дома в Патровке на протяжении всей зимы. Каждое утро у крыльца его ждала толпа коленопреклоненного народа. Они вставали с колен только тогда, когда он тоже вставал перед ними на колени. Женщины верили в него как в святого, Божьего человека. Некоторые из них просили его хотя бы войти в их избы и взглянуть на умиравших от голода и тифа детей и мужей, веря, что его взгляд обладает целительной силой.

И так ему тяжело одному, но так жесток к нему отец! Вот всю жизнь к нему Лев Николаевич был несправедливо сух и жесток..

Не могу вспомнить без боли эти черные, болезненные глаза Лёвы, с каким упреком и горем он смотрел на отца, когда тот упрекал ему его болезнь и не верил его страданиям.
Из дневника С. А. Толстой

(по материалам книги Павла Басинского "Лев в тени Льва: История любви и ненависти")
Tags: Толстой, книги, литература, люди, семья
Subscribe

  • Новая Дюна (2021, Дени Вильнев)

    Новая Дюна - это просто огонь. Мне очень понравилось, особенно, что мне ничего не проспойлерили 😂😂😂 Я как раз до этого места дочитала - где-то треть…

  • (no subject)

    Как? Как врачи сейчас вообще работают в поликлинике? По 10 минут на человека им даётся - и все промежутки забиты: так много пациентов . 10 минут…

  • привет, Ванесса))

    Вспомнила, что мне сегодня приснилось: будто у меня в гостях Ванесса Паради. Сидит, бумажки какие-то перекладывает, потом с инстаграмом своим…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments