Мне особенно "нравится", как авторы ЖЗЛ упрекают все время Софью Андреевну, что она шпионила за дневниками мужа. Это при том, что в их семье было принято читать дневники друг друга (Толстой все время читал дневники своих дочерей). И он сам завел это странное вынужденное открывание помыслов друг другу - с самого начала их семейной жизни, когда дал прочесть своей неискушенной невесте все о своих прежних любовницах. Это чем-то сродни современным соцсетям. Но в ЖЖ я пишу сама, и сама выбираю, что мне писать, а что нет. Мой тайный дневник лежит у меня на полке. И мне было бы неприятно, если бы мои близкие его прочли - там есть слишком личные вещи. Это вопрос личных границ в семье, с которыми у Толстых были явные проблемы. Естественно хозяйка Ясной Поляны нашла столь скрываемую от нее повесть "Дьявол", в которой Толстой описывает свою страсть (в художественном оформлении, конечно же) к крестьянке Аксинье (о чем он сам же в начале жене и доложил). Естественно, был страшный скандал и припадки ревности - а что еще можно было ожидать? Но что интересно, ведь и правда с помощью этого постоянного самоанализа, бесстрашного и откровенного, Толстой менялся и именно так происходила его работа над своей личностью. Вот выдержка из его дневника 7.07 1854 г (когда он был в действующей армии, под Силистрией, а до этого только таскался по проституткам и проигрывал кучу денег в карты - из-за чего пришлось продать дом, в котором он родился): "Что я такое? Один из четырёх сыновей отставного подполковника, оставшийся с 7-летнего возраста без родителей под опекой женщин и посторонних, не получивший ни светского, ни учёного образования и вышедший на волю 17-ти лет, без большого состояния, без всякого общественного положения и, главное, без правил; человек, расстроивший свои дела до последней крайности, без цели и наслаждения проведший лучшие года своей жизни, наконец изгнавший себя на Кавказ, чтоб бежать от долгов и, главное, привычек, а оттуда, придравшись к каким-то связям, существовавшим между его отцом и командующим армией, перешедший в Дунайскую армию 26 лет, прапорщиком, почти без средств, кроме жалованья (потому что те средства, которые у него есть, он должен употребить на уплату оставшихся долгов), без покровителей, без уменья жить в свете, без знания службы, без практических способностей; но — с огромным самолюбием! Да, вот моё общественное положение. Посмотрим, что такое моя личность. Я дурен собой, неловок, нечистоплотен и светски необразован. Я раздражителен, скучен для других, нескромен, нетерпим (intolerant) и стыдлив, как ребёнок. Я почти невежда. Что я знаю, тому я выучился кое-как сам, урывками, без связи, без толку и то так мало. Я невоздержан, нерешителен, непостоянен, глупо тщеславен и пылок, как все бесхарактерные люди. Я не храбр. Я неаккуратен в жизни и так ленив, что праздность сделалась для меня почти неодолимой привычкой. Я умён, но ум мой ещё никогда ни на чём не был основательно испытан. У меня нет ни ума практического, ни ума светского, ни ума делового. Я честен, т. е. я люблю добро, сделал привычку любить его; и когда отклоняюсь от него, бываю недоволен собой и возвращаюсь к нему с удовольствием; но есть вещи, которые я люблю больше добра — славу. Я так честолюбив и так мало чувство это было удовлетворено, что часто, боюсь, я могу выбрать между славой и добродетелью первую, ежели бы мне пришлось выбирать из них. Да, я нескромен; оттого-то я горд в самом себе, а стыдлив и робок в свете». Согласитесь: не каждый человек может быть столь обнажено честен и жесток к самому себе. Но Толстой не ограничивается нумерацией своих грехов и недовольством собой (которое было его постоянным спутником). Как писала его дочь, Татьяна Львовна, чуткая и понимающая своего отца лучше многих: "Единственная причина, почему книги, взгляды и жизнь отца настолько выше общего уровня и приковали к нему внимание всего света, это та, что он всю жизнь искренно сознавал и изо всех сил боролся со своими страстями, пороками и слабостями. Его громадный талант, гений доставили ему заслуженную литературную славу среди так называемого „образованного общества“, но что всякий крестьянин изо всякого глухого угла знал, что мог обратиться к нему за сочувствием в делах веры, самосовершенствования, сомнений и т. п., — этому он обязан тем, что ни одного греха, ни одной слабости в себе он не пропустил, не осудив ее и не постаравшись ее побороть. Натура же у него была не лучше многих, может быть, хуже многих . Но он никогда в жизни не позволил себе сказать, что черное — белое, а белое — черное или хоть бы серое. Остроумное сравнение числителя дроби с наличными качествами человека и знаменателя с его мнением о себе более глубоко, чем оно кажется. У папа́ был огромный числитель и маленький знаменатель, и потому величина была большая».