Все ушли, а я останусь (mashutka_alfi) wrote,
Все ушли, а я останусь
mashutka_alfi

Category:

МИхаил Иванович Глинка: плохое здоровье, затянувшийся развод, разбитая любовь

Глинка… При мысли об этом лучезарном гении на душе становится тепло и радостно, а в памяти звучит его чарующая музыка.
Наследие его невелико — 2 оперы, несколько симфонических и камерно-инструментальных произведений, семь десятков романсов и песен. Но именно его «Иван Сусанин» («Жизнь за царя») и «Руслан и Людмила» определили пути развития русской оперы. А симфонические сочинения — две Испанские увертюры («Арагонская хота» и «Ночь в Мадриде»), «Вальс-фантазия» и «Камаринская» стали основой русской симфонической музыки. Недаром Чайковский сказал, что вся русская симфоническая музыка заложена в «Камаринской», как дуб в желуде!
13 лет отроду Михаил Глинка поступил в благородный пансион при Главном Педагогическом Институте в Санкт-Петербурге. Его гувернером в пансионе стал не кто иной как Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Тот самый "Кюхля", дружбой с которым так дорожил А.С. Пушкин. К сожалению, вскоре Глинка лишился своего замечательного воспитателя. Когда Пушкина сослали на Юг, Кюхельбекер открыто выражал свои симпатии к "опальному" поэту... и был уволен из пансиона. Исключен был из пансиона и однокашник Глинки Лев Пушкин - брат великого поэта, ряд других воспитанников.
С 1830 по 1833 Глинка провел 3 года в Италии. Доктора по состоянию здоровья рекомендовали ему теплый климат.

Михаил Иванович, конечно, имел еще и другую цель - усовершенствоваться в музыке. Он брал уроки у итальянских маэстро, общался "с первоклассными певцами и певицами, любителями и любительницами пения", жадно "вслушивался" в музыкальную атмосферу Италии с ее народными праздниками, оперными театрами, искусством бельканто.
Недоброе здравие, как рисование и занятие музыкой, Михаил Иванович Глинка пронесет через всю жизнь.

Что с ним было? Каков диагноз? Всего скорее, страдал он серьезными ауто­иммунными отклонениями, сопряженными с расстройствами пищеварения, аллергиями, поражением кожных покровов, онемением конечностей и даже галлюцинациями. Порой страдания были невыносимы, ужасны. Как­то растерянные европейские эскулапы, внедрявшие «прогрессивные» методы врачевания, накладывали специальные опиумные пластыри на живое мясо пациента — кожа Глинки шла пузырями и, лопаясь, обнажала мышцы. Мучения и бесперспективность лечения вводили и без того нервного композитора в депрессии и психозы. Как это ни удивительно, видимое облегчение дала гомеопатия, впервые примененная по совету одного католического священника. Гомеопатическая методика вспомоществовала и в последующем — хотя бы на время, хотя бы частично. Забываясь, Глинка с жадностью ловил житейские радости: бывая в Европе, концертировал, познакомился с Беллини и Берлиозом, впитывал народную и профессиональную музыкальную культуру. Обладая исключительным слухом, он мгновенно осваивал чужие языки — итальянский, испанский. «Хрис­тианами нас делают поражения», — выговорился Хемингуэй. Поражения на фронте здоровья привели в храм и Глинку: с завидным постоянством он посещал в Петербурге домовую церковь Анич­кова дворца, исповедовался, причащался и измерял содеянное под «дирижерским» руководством духовника.
Женившись в 1835 году во время вдохновенной работы над оперой «Иван Сусанин», Глинка очень скоро понял, сколь легкомысленным и неудачным был его выбор. Увлекшись хорошенькой девушкой, он не разобрался в её характере. Мария Петровна оказалась невежественной и пустой личностью. Кроме нарядов и красивого «выезда» (т.е. собственного экипажа) её ничто не интересовало. Ей были чужды интересы мужа, его пристрастие к музыке, его творчество. Она одолевала Глинку капризами и непомерными требованиями.
Еще осенью 1839 года, когда Глинка приезжал в Новоспасское после неожиданной смерти его младшего брата, юнкера в Школе гвардейских подпрапорщиков, один из его зятьев по какому-то поводу объявил ему о неверности его жены, как о новости, всем известной. Глинку, по его выражению, взорвало, и он тут же заявил, мол, если так, то он бросит жену, в чем зять усомнился. Почему? Очевидно, по характеру своему Глинка был мягок, не способен к решительным действиям, во всяком случае, таковым его считали близкие, включая и его молодую жену.
"Все время обратного пути я был в лихорадочном состоянии, - пишет Глинка в "Записках". - Оскорбленное самолюбие, досада, гнев попеременно мучили меня".
Приехав в Петербург, он вышел из кареты (своей собственной) и на извозчике отправился домой с намерением застать неверную жену врасплох; но его ожидали, как пишет Глинка, "меры предосторожности были приняты моими барынями".
Скорее всего, все обстояло проще. Вряд ли Марья Петровна устраивала свидания с любовником у себя дома даже в отсутствие мужа, живя с матерью и с братом своим в казенной квартире капельмейстера.
"Жена и теща не могли не заметить перемены, происшедшей во мне, - пишет Глинка, - жена на коленях умоляла меня защитить ее от клеветы; я ее старался успокоить, но не отставал от предпринятого намерения: уличить жену на месте преступления. Все предпринимаемые мною меры были тщетны".
"Все было тщетно; случай, однакоже, послужил мне более всех моих предприятий и советов других, - это похоже на сказку, что лишь выказывает черту, присущую нередко великим людям - детскость. - Изнуренный долговременным страданием от беспрерывного борения страстей, я однажды заснул в присутствии тещи и жены. Я могу крепко спать под стук и шум, но шопот или легкий шорох сейчас будят меня, что тогда и случилось: вошла старая чухонка, служанка тещи, и, подошед к ней, тихонько начала шептать по-немецки. Я притворился, будто я сплю, даже начал будто бы храпеть, а между тем старался уловить каждое слово тайного разговора. Наконец, собственными ушами слышал, как теща с старухой устраивала свидание для дочки своей с ее любовником".
Этого было достаточно; не говоря ни слова о том, что слышал, ему бы сказали, что ему все приснилось, Глинка на другой день утром простился с женой и ушел из дома. Решительности было ему не занимать. Не устроил сцену, не выгнал из дома, по крайней мере, тещу, а просто ушел сам, чтобы с того времени не иметь своего дома, проживая то у друзей, то у сестры, так как вскоре он оставил и должность капельмейстера придворной Певческой капеллы, по сути, решившись на разрыв с царем, на что в свое время так и не осмелился Пушкин.
Служить под началом директора Капеллы и унтер-офицера, который всякий раз являлся объявить, что певчие собрались, давно стало тягостью для композитора, который за целый 1839 год даже не брался по-настоящему за работу над оперой "Руслан и Людмила".
Глинка написал письмо жене: "Причины, о которых я считаю нужным умолчать, заставляют меня расстаться с вами, но мы должны это сделать без ссор и взаимных упреков. - Молю провидение, да сохранит вас от новых бедствий. Я же приму все меры для возможного устройства судьбы вашей, и потому намерен выдавать вам половину моих доходов".
Письмо не произвело сильного впечатления на Марью Петровну. Не думала ли она жить свободно и безбедно на казенной квартире, с дровами, с лошадьми в конюшне? Но Глинка на другой же день приказал крепостным людям, в его услужении находившимся, оставить казенную квартиру, вывести лошадей, подаренных матерью, выпороть из мебелей, бывших в гостиной, шитье его сестер, что было ими исполнено. Мебель, бриллианты, карету и прочее он оставил жене, а из квартиры, стало ясно, надо выехать и ей, - тут-то Марья Петровна заплакала не в шутку. Мечты танцевать на придворных балах в Аничкове, куда уже неоднократно приглашала императрица на музыкальные вечера Глинку, рушились.

В 1838 году Глинка познакомился с Екатериной Керн, дочерью героини известного пушкинского стихотворения, и посвятил ей свои вдохновеннейшие произведения: «Вальс-фантазию» (1839) и романс на стихи Пушкина «Я помню чудное мгновенье» (1840). С детства обделенная вниманием родителей, занятых более собой и вечными выяснениями отношений, Екатерина была отдана на воспитание в Смольный институт благородных девиц. Проявив известное прилежание и способность к наукам, преподаваемым смолянкам, окончила учебу с отличием. После выпуска 3 года жила при своем отце, бывшим тогда комендантом Смоленска, а затем вернулась в Смольный институт, став классной дамой. При институте в то время служил и муж сестры композитора Михаила Глинки. Глинка любил бывать в гостеприимном доме любимой сестры и в один из приездов встретил Екатерину Ермолаевну Керн. Михаил Иванович и сам не заметил, как влюбился в девушку моложе его на 14 лет. Екатерина ответила на его чувства, став источником для вдохновения композитора.

Об этом времени Глинка рассказывает весьма скудно, не договаривая о многом, потому что его смелые намерения уехать за границу с Екатериной Керн, вплоть до заключения тайного брака, не осуществились, отчасти из-за матери, которая была против его сближения с девушкой, мать которой, оставив мужа генерала, сошлась с молодым человеком и родила от него сына, и почти что бедствовала.
Когда все было готово к отъезду и был назначен день для прощального вечера у Кукольников, 9 августа, Глинка получил письмо от матушки, конечно, узнавшей о том, что сын ее собрался не в Италию, а в Малороссию с семейством Керн. Евгения Андреевна и прежде выступала против его сближения с Екатериной Керн, теперь же решительно позвала сына к себе в Новоспасское, правда, выказывая лишь желание увидеться с ним.
Композитор был необычайно близок с матерью. Евгения Андреевна являлась для сына непоколебимым авторитетом. Она жила его интересами, была в курсе всех творческих дел и, конечно, личной жизни. В общем, по современным понятиям: Глинка был маменькиным сынком :(

Дальнейшие события развивались так: судя по письму Глинки к Ширкову, с которым композитор был особенно близок в те годы, Е.Керн забеременела. В августовском письме (1840 г.) Глинка писал другу: «тебе известно, что требовалась значительная сумма для освобождения ***».
В те годы под словом «освобождение» подразумевался аборт. Вполне естественно, что беременность Екатерины Ермолаевны держалась в глубочайшей тайне. Тем более потому, что положение семьи Анны Петровны было щекотливым.
О рождении ребенка у Глинки и Е.Керн не могло быть и речи. Под предлогом якобы угрожающей ей чахотки, Анна Петровна увезла дочь в Лубны на Украину «для перемены климата». Сохранились письма Глинки к Анне Петровне. В них имя возлюбленной композитора ни разу не упоминается, хотя письма посвящены именно ей: Михаил Иванович тревожится о её здоровье, душевном состоянии и умоляет А.П.Керн «беречь дорогое дитя».
Возвратившись в Петербург, Глинка понемножку вновь втянулся в работу над оперой "Руслан и Людмила", но пребывал в таком состоянии, что перестал писать письма в Лубны; единственное на что он решился, чтобы начать бракоразводный процесс, это уговорил горничную Марьи Петровны выкрасть письма Васильчикова к его жене, разоблачительные, но недостаточные для развода.
Между тем в январе 1841 года умер генерал Керн, и Анна Петровна в связи с хлопотами о назначении ей пенсии вновь вступила с Михаилом Ивановичем в переписку. Глинка воспрянул духом и загорелся мыслью ехать в Малороссию, хотя матушка его желала, чтобы он отправился с сестрой и зятем в Париж, правда, при этом она бы осталась одна. Похоже, Михаил Иванович не мог сам ни на что решиться.
По эту пору свою жизнь решила устроить Марья Петровна при полном содействии своей матери: она вступила в тайный брак с Васильчиковым, но тайное венчание в деревенской церкви в великий пост каким-то образом разгласилось. Все грехи и даже преступление, на какие мог бы пойти Глинка, совершала его несчастная жена.
Нет никакого сомнения в том, что Глинка посетил Анну Петровну и с торжеством уведомил ее о происшествии с его женой. Посылая билет на оперу "Жизнь за царя", он сообщает 21 апреля 1841 года Керн: "Дело моей жены находится определенно в Синоде, - вскорости я буду знать, что с ним. Весьма возможно, что все устроится и без каких-либо выступлений с моей стороны, - поскольку в деле замешан военный, невозможно, чтобы император не был об этом осведомлен. Итак, потерпим и будем надеяться". Очевидно, и Анна Петровна обрадовалась тому, что Михаил Иванович получит развод, обретет свободу, безотносительно к ее дочери, хотя и ее судьба требовала решения.
В конце мая Анна Петровна уехала из Петербурга; Глинка пишет ей вслед письма, собираясь приехать в Лубны в августе. "Несмотря на обольстительные надежды, которые представляет мне будущее, и на развлечения прекрасного времени года, столь благоприятного для моего здоровья, - сердце мое страдает", - пишет Глинка 1 июля 1841 года. - "Дело мое идет превосходно, но медленно".
Вскоре он приходит к заключению: "Как кажется, консистория подкуплена, - пишет Глинка Ширкову, - бороться с Васильчиковым, имеющим 60 тысяч дохода, мне не под силу".
Торжествуют "мрак и ложь": тайное венчание в деревенской церкви новобрачная и священник выдают за молебен, а Васильчиков, который заказывал венчание, ссылается на незнание обряда, и, выходит, преступления не было.
Глинка, втянутый в перипетии бракоразводного процесса, так и не поехал в Малороссию. В расторжении брака Глинке будет отказано. Он подаст жалобу на высочайшее имя. Против обыкновения Николай I не станет вникать сам в дело Глинки, который отказался служить в качестве капельмейстера Певческой капеллы, чего он не мог ему простить, а отправит на новое рассмотрение в Синоде, но Васильчикова накажет за домогательство вступить в брак с замужней женщиной переводом из гвардии в Вятский гарнизон.
Академик Шокальский (сын Екатерины Керн) в письме к музыковеду А.Н. Римскому-Корсакову (письмо относится к 20-м годам XX века) рассказал о матери: «Она скончалась в 86 лет и до последнего момента была ясна в мыслях и вспоминала Михаила Ивановича постоянно и всегда с глубоким горестным чувством. Очевидно, она его любила до конца своей жизни».
А жизнь Екатерину Ермолаевну не баловала. Её дальнейшая судьба после разрыва с Глинкой известна из архивных материалов. Она долго отказывалась от замужества, несмотря на постоянные уговоры родных, опасающихся за судьбу стареющей бесприданницы. А все эти годы были претенденты на её руку, привлеченные незаурядным умом и обаянием этой женщины. И только в возрасте 36-ти лет, очевидно, потеряв всякую надежду на возвращение к ней Глинки, Екатерина Ермолаевна вышла замуж за юриста Михаила Осиповича Шокальского. В 1856 году Е.Шокальская родила сына Юлия, а через 9 лет после брака овдовела, оставшись почти без всяких средств с маленьким мальчиком на руках. Екатерина Ермолаевна поставила перед собой цель — дать сыну образование, которое обеспечивало бы ему хорошую карьеру. Она сама подготовила мальчика к поступлению в Морской корпус. Так определилась его дальнейшая судьба. Ю.М. Шокальский стал известным путешественником, ученым географом и получил звание академика.

Все годы учения Юлия мать служила гувернанткой в богатых домах и таким образом обеспечила себе и сыну пусть скромную, но стабильную жизнь. Екатерина Ермолаевна до самой смерти в 1904 году жила в семье сына в квартире на Английском проспекте (на доме мемориальная доска, посвященная академику Ю.М.Шокальскому).
Tags: Россия, любовь, люди, музыка
Subscribe

  • Про "Наследников"

    Недавно говорили с Аней, как здорово англичане ведут разговор, словно бросают шарики в пинг-понг: подкалывают друг друга, но в основном себя. Такая…

  • Бар на грудь

    Посмотрели этот забавный сериал: удобно, что такие короткие серии, можно целый сезон за вечер осилить) Некоторые эпизоды (например, про родноверов)…

  • про шейминг

    Тут недавно Билли Айлиш, этот неуверенный в себе подросток, вечно прячущийся за безразмерными балахонами, снялась в корсете и чулках для Вог. И каких…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments