Пушкин был смертельно болен?
Интересно: пушкинист Лацис считал, что Пушкин был неизлечимо болен, что дуэль- замаскированный суицид.
"Задолго до написания своей последней, предсмертной статьи "Почему Пушкин плакал?", опубликованной в последнем выпуске пушкинской газеты "Автограф" (его тираж, к сожалению, всего 1000 экземпляров), Лацис для одного из советских спортивных журналов написал статью о пушкинских занятиях физическими упражнениями. Однако только к концу жизни Лацис понял, что Пушкину с помощью "лечебной физкультуры" удалось надолго отсрочить неотвратимую победу болезни, одно из первых проявлений которой описано поэтом в раннем стихотворении "Сон" (эти неожиданные обмороки преследовали Пушкина всю жизнь). Лацис убедительно показал, что причиной поведения Пушкина в последний год жизни (в течение которого он 6 раз вызывал разных людей на дуэль), истинной причиной смертельных условий дуэли с Дантесом (о которой современники говорили, что "причины к дуэли порядочной не было") стала осознававшаяся им необходимость ухода из жизни.
Видимо, вместо слова маразм, во времена Пушкина употреблявшегося в гораздо более мягком смысле "истощение жизненных сил, одряхление" и называвшегося "присинильным психозом", при прогнозировании исхода болезни было использовано "безумие" или близкое к этому слову выражение. Угроза сумасшествия должна была привести Пушкина в ужас. Стихотворение "Не дай мне Бог сойти с ума..." � не результат посещения сошедшего с ума Батюшкова, как принято пушкинистикой: оно написано через несколько лет после того посещения лечебницы. Это плод размышления над собственной болезнью; судя по всему, ее симптомы к тому времени уже дали знать, что этот жуткий рубеж неостановимо приближается. Тем не менее простое сопоставление дат посещения больного Батюшкова (3 апреля 1830 года) и письма к будущей теще (5 апреля 1830 года) свидетельствует о том, что мысль о неизбежной ранней смерти, навеянная этим посещением и собственной болезнью, навестила Пушкина уже тогда и что это письмо надлежит понимать как предвидение: "Видит Бог, что я готов умереть за нее (за Наталью Николаевну � В.К.), но помереть лишь ради того, чтоб вдове блистательной и свободной дозволить на другой же день избрать некоего нового супруга � подобная мысль влечет в сущий ад."
Значение Дантеса в истории дуэли и смерти Пушкина преувеличено многими поколениями пушкинистов. В конце 1836 года Пушкин публикует в "Современнике" памфлет, где проводит параллель: "Вольтер � Дюлис" следовало читать "Пушкин � Дантес". Пушкин становится на сторону Вольтера, посчитавшего, что ниже его достоинства драться с Дюлисом, � и тем самым показывает свое истинное отношение и к Дантесу, и к последовавшей потом дуэли. Дантес был пешкой не столько в игре травивших Пушкина, сколько в смертельной игре самого Пушкина.
Чем же, в таком случае, объяснить свидетельства тех, кто описал, как выглядел Пушкин в последние месяцы жизни: что вид его был страшен, а при упоминании имени Дантеса его лицо сводили сильные судороги? Они не понимали, что выдают за причину следствие: болезнь зашла так далеко, что один из ее самых характерных признаков (судороги) усилился и стал бросаться в глаза � хотя он был заметен у Пушкина и раньше. Принято считать, что Пушкин грыз ногти, но это не так: он просто прикрывал рукой нервный тик в углу рта, который появлялся у него в минуты эмоционального возбуждения. Немудрено, что симптом так ярко проявлялся при виде человека, которого он � при пушкинском жизнелюбии � намерен был сделать собственным палачом.
Кроме неожиданных обмороков и судорог был еще один грозный симптом, который довершал картину заболевания: микрография. В медицинских справочниках он описывается так: сначала буквы могут быть обыкновенного размера, но, по мере письма, они становятся все меньше и в конце страницы могут быть меньше в несколько раз. В последний год жизни Пушкина микрография развилась настолько, что буквы в последних строчках на листе были чуть ли не в 10 раз меньше, чем в начале.
Лацис не называет болезнь не назову ее и я, поскольку, не будучи врачом, не вправе ставить диагноз, да еще почти через 200 лет. Практикующие невропатологи вполне могут сопоставить признаки и оценить вероятность воображенного Пушкиным конца с учетом того, что болезнь у него проявилась так рано и что она была практически не изучена; никаких лекарств, хотя бы замедляющих ее течение не было, а вся стрессовая обстановка вокруг поэта только провоцировала ее ускорение.
Сама мысль о том, что его ждет полная недееспособность, обездвиженность и маразм, была для поэта невыносимой он просто не мог это допустить. Страшнее же всего было то, что в любой момент он мог оказаться в ситуации, когда он уже не смог бы ее контролировать, не смог бы распорядиться своей дальнейшей судьбой.
"Еще не развернулась травля, писал Лацис. Еще не было анонимных писем. Но уже было ведомо: настали последние дни. Пришла пора исчезнуть. Надлежало тщательно замаскировать предстоящее самоубийство. На лексиконе нашего времени можно сказать, что в исполнители напросился Дантес. А заказчиком был сам поэт."
А еще на этом же сайте другой пушкинист доказывает, что Дантес был лишь ширмой для романа НН с императором. И что анонимный паскаиль Пушкин написал сам, как обвинение царя и оскорбление царицы.
http://discut1837.narod.ru/08.htm
"Задолго до написания своей последней, предсмертной статьи "Почему Пушкин плакал?", опубликованной в последнем выпуске пушкинской газеты "Автограф" (его тираж, к сожалению, всего 1000 экземпляров), Лацис для одного из советских спортивных журналов написал статью о пушкинских занятиях физическими упражнениями. Однако только к концу жизни Лацис понял, что Пушкину с помощью "лечебной физкультуры" удалось надолго отсрочить неотвратимую победу болезни, одно из первых проявлений которой описано поэтом в раннем стихотворении "Сон" (эти неожиданные обмороки преследовали Пушкина всю жизнь). Лацис убедительно показал, что причиной поведения Пушкина в последний год жизни (в течение которого он 6 раз вызывал разных людей на дуэль), истинной причиной смертельных условий дуэли с Дантесом (о которой современники говорили, что "причины к дуэли порядочной не было") стала осознававшаяся им необходимость ухода из жизни.
Видимо, вместо слова маразм, во времена Пушкина употреблявшегося в гораздо более мягком смысле "истощение жизненных сил, одряхление" и называвшегося "присинильным психозом", при прогнозировании исхода болезни было использовано "безумие" или близкое к этому слову выражение. Угроза сумасшествия должна была привести Пушкина в ужас. Стихотворение "Не дай мне Бог сойти с ума..." � не результат посещения сошедшего с ума Батюшкова, как принято пушкинистикой: оно написано через несколько лет после того посещения лечебницы. Это плод размышления над собственной болезнью; судя по всему, ее симптомы к тому времени уже дали знать, что этот жуткий рубеж неостановимо приближается. Тем не менее простое сопоставление дат посещения больного Батюшкова (3 апреля 1830 года) и письма к будущей теще (5 апреля 1830 года) свидетельствует о том, что мысль о неизбежной ранней смерти, навеянная этим посещением и собственной болезнью, навестила Пушкина уже тогда и что это письмо надлежит понимать как предвидение: "Видит Бог, что я готов умереть за нее (за Наталью Николаевну � В.К.), но помереть лишь ради того, чтоб вдове блистательной и свободной дозволить на другой же день избрать некоего нового супруга � подобная мысль влечет в сущий ад."
Значение Дантеса в истории дуэли и смерти Пушкина преувеличено многими поколениями пушкинистов. В конце 1836 года Пушкин публикует в "Современнике" памфлет, где проводит параллель: "Вольтер � Дюлис" следовало читать "Пушкин � Дантес". Пушкин становится на сторону Вольтера, посчитавшего, что ниже его достоинства драться с Дюлисом, � и тем самым показывает свое истинное отношение и к Дантесу, и к последовавшей потом дуэли. Дантес был пешкой не столько в игре травивших Пушкина, сколько в смертельной игре самого Пушкина.
Чем же, в таком случае, объяснить свидетельства тех, кто описал, как выглядел Пушкин в последние месяцы жизни: что вид его был страшен, а при упоминании имени Дантеса его лицо сводили сильные судороги? Они не понимали, что выдают за причину следствие: болезнь зашла так далеко, что один из ее самых характерных признаков (судороги) усилился и стал бросаться в глаза � хотя он был заметен у Пушкина и раньше. Принято считать, что Пушкин грыз ногти, но это не так: он просто прикрывал рукой нервный тик в углу рта, который появлялся у него в минуты эмоционального возбуждения. Немудрено, что симптом так ярко проявлялся при виде человека, которого он � при пушкинском жизнелюбии � намерен был сделать собственным палачом.
Кроме неожиданных обмороков и судорог был еще один грозный симптом, который довершал картину заболевания: микрография. В медицинских справочниках он описывается так: сначала буквы могут быть обыкновенного размера, но, по мере письма, они становятся все меньше и в конце страницы могут быть меньше в несколько раз. В последний год жизни Пушкина микрография развилась настолько, что буквы в последних строчках на листе были чуть ли не в 10 раз меньше, чем в начале.
Лацис не называет болезнь не назову ее и я, поскольку, не будучи врачом, не вправе ставить диагноз, да еще почти через 200 лет. Практикующие невропатологи вполне могут сопоставить признаки и оценить вероятность воображенного Пушкиным конца с учетом того, что болезнь у него проявилась так рано и что она была практически не изучена; никаких лекарств, хотя бы замедляющих ее течение не было, а вся стрессовая обстановка вокруг поэта только провоцировала ее ускорение.
Сама мысль о том, что его ждет полная недееспособность, обездвиженность и маразм, была для поэта невыносимой он просто не мог это допустить. Страшнее же всего было то, что в любой момент он мог оказаться в ситуации, когда он уже не смог бы ее контролировать, не смог бы распорядиться своей дальнейшей судьбой.
"Еще не развернулась травля, писал Лацис. Еще не было анонимных писем. Но уже было ведомо: настали последние дни. Пришла пора исчезнуть. Надлежало тщательно замаскировать предстоящее самоубийство. На лексиконе нашего времени можно сказать, что в исполнители напросился Дантес. А заказчиком был сам поэт."
А еще на этом же сайте другой пушкинист доказывает, что Дантес был лишь ширмой для романа НН с императором. И что анонимный паскаиль Пушкин написал сам, как обвинение царя и оскорбление царицы.
http://discut1837.narod.ru/08.htm